Вопрос выбора

На следующий день — понедельник — шёл дождь. Моб впервые за долгое время оделся не по погоде (совершенно неудивительно, когда думаешь совсем о другом) и ближе к середине дня понял, что промочил ноги, а времени забежать домой и переодеться у него нет. В офисе он первым делом снял ботинки, размял холодные, озябшие ноги, которых почти не чувствовал, и спросил: — Можно я побуду так? Я присяду на диван. Серизава заварил чай (Мобу — двойную порцию), принёс сладости, достал плед (он или учитель, или он и учитель, видимо, часто оставались ночевать в офисе) и приказал снять мокрые носки, приговаривая жалеющим голосом: — Заболеешь. Рейген взял свою чашку, отхлебнул, сморщился — так и не научился правильно пить и есть горячее — и сделал вид, как будто это не он утром сам забыл зонт и только чудом спасся, встретив Серизаву на полпути, и стал отчитывать: — Как ты так умудрился? Не лето же. А потом, когда Моб перестал стучать зубами, добавил: — Я разрешил тебе не ходить на работу в такую погоду. Это опасно. Моб ответил: — Так ведь я же обещал вернуть ваши духи, вот они, — он вытащил их из школьной сумки: флакончик был сухим, тёплым, явно спрятанным среди других школьных вещей, чтобы с ним ничего не случилось; жидкости в нём было почти столько же, сколько и в прошлый раз. — Подумал, они вам нужны, вы ведь так часто ими пользуетесь. Рейген спрятал за ладонью тихий смешок: только Моб мог распереживаться из-за такой ерунды. Но ему было приятно, он ценил это и понимал, как это здорово — находиться среди искренних и, пускай и наивных, но добрых людей — и взгляд сам собой упал на Серизаву, который, задумавшись, пил чай, грея руки о чашку, и затем так же вернулся к Мобу. Тот собирался провести здесь ещё как минимум полтора часа, пока не высохнет одежда и пока, согласно новостям, не поутихнет на улице (в это мало верилось). — Ах, я ведь, кажется, — опомнившись, встрепенулся он. — Обещал вам рассказать про наше с Ханазавой-куном первое свидание. Моб приготовился к тому, что учитель оживится, начнёт задавать вопросы, будет, в общем, самим собой. Как он это умеет. Но учитель только повёл губами и промолчал, потягиваясь за кружкой: не выливать же ему оставшуюся четвертинку? — Не беспокойся, Экубо уже всё нам рассказал, причём ещё с утра, — Рейген распластался в кресле, довольно улыбаясь. Шигео понял, что это нечестно и что он бы хотел увидеть самую первую реакцию учителя: был ли он ошеломлён? Удивлён? Поражён? Хоть что угодно — он хотел бы это узнать. — Экубо? — и Моб по привычке поднял голову, но дух оказался у окна, рассматривающим непогоду, приближающуюся к тайфуну. — А, ну да. То есть, всё в порядке, просто это было немного неожиданно. Экубо мигом вернулся в комнату и стал петлять в воздухе, выбрасывая оправдания: — Прости, Шигео! Но ведь я должен был! Я ведь сам в этом участие принимал! И вообще! Я не меньше тебя волновался! Да чтоб я, да чтоб такое! В первый раз! Я бы лучше с тремя громилами один на один вышел! Я! — Будет тебе, — цыкнул Рейген, как сплетница, вдоволь наслушавшаяся всего, что ей нужно было услышать. — Армагеддона не случилось: успокойся. — Я всё рассказал так, как было, — признался Экубо, глядя Шигео в глаза, и последний без всякого сомнения поверил ему, как будто у него и не было другого выбора. — Да, это надо было видеть, — Рейген допил чай под звучное "Ой, да заткнись, тебя вообще не спрашивали". Моб молчал с минуту, и можно было подумать, что он просто не знает, какую из предложенных конфет, лежащих на столе, стоит выбрать. Но он размышлял о своём и потом спросил, глядя исподлобья: — И что вы... думаете? — Мы думаем, что ты большой молодец, — очнулся наконец Серизава, до этого молча наблюдавший; его рука снова, так же мягко, легла на плечо Шигео: не только приободряя, но и пробуя футболку — высохла она или нет. Она оказалось влажная, и Серизава, недовольный, пошарил рукой и нашёл пульт от кондиционера, который не использовали с лета. Шигео мельком взглянул на учителя: у того на лице читалось явное удивление, и то, что он думал, легко можно было считывать без всякого телекинеза: "Как нам потом платить за электроэнергию?" — как бы говорило оно. Но когда Моб, чувствуя тепло и клюя носом, прильнул к спинке дивана, натягивая на себя одеяло, от этого меркантильного выражения лица и след простыл. Рейген стал говорить, но заметно тише, почти шёпотом, понимая, что Шигео уже провалился в дрёму, находясь на грани сна: — Я, вообще-то, горжусь тобой, Моб. Ты только вспомни, каким ты был, когда тебя отшила Цубоми. Уверен, ты думал, что на этом любовь кончена, но ты открылся другому человеку и вновь позволил своему сердцу любить. В конце концов, ты позволил себе быть любимым в ответ, разве это не восхитительно, а, что думаешь? И да — кольцо правда красивое. Простенько и со вкусом. Моб почти не видно кивнул, быстро взглянув на вдруг сверкнувшее на пальце кольцо, которое он решил никогда теперь не снимать и верил, что оно принесет ему удачу; Серизава тихо и аккуратно подоткнул углы вывалившегося спутанного одеяло. — Чтобы ты знал, — продолжал Рейген, нравоучительно поднимая палец в воздух. — Я ни капли в тебе не сомневался. Когда Экубо рассказал мне, каким напористым ты был и как не струсил, когда он оставил тебя одного, клянусь, я подумал: "Чёрт возьми, это мой ученик!"... Моб едва ли услышал, что он говорил потом, но, ощущая внутри осадок от незаслуженной похвалы — по крайней мере, такой он её считал — он засыпал с грустным и тягостным чувством на душе. Проснувшись, он понял, что дождь идёт чуть реже, но так же беспрерывно. Рейген взял с него слово добраться до дома под барьером (в любой другой ситуации Моб бы не стал использовать свои силы в повседневной жизни, но просьба учителя была для него особым случаем), и, уже на пути, домой, пролепетал: — Извини, Экубо. Я не должен был заставлять тебя принимать во всём этом участие. Ты же не злишься, правда? Экубо смешался. — Э? Ты чего, парень? — Мне показалось, ты был недоволен, но побоялся сказать мне, чтобы не обидеть. Он продолжал ходить вокруг да около, как будто тема, на которую они говорили, была не совсем приятной для обоих. — Бака, Шигео, — Экубо хлопнул его по затылку, но Моб ничего не почувствовал. — Всё в порядке. Я же просил тебя относиться к вещам проще. Моб прошёл метров сто, прежде чем выдавил из себя нечто на грани с ложью: — Я пытаюсь, — пробурчал он.

***

К некоторым вещам Моб просто не умел относиться проще, в том числе к отношениям с окружающими, тем более с человеком, который ему нравился. Чем больше он пытался не думать о случившемся, тем сильнее и явственнее в его голове появлялись мысли: "Ты поступил неправильно, ты его обманул, разве так можно? Разве так можно — иметь секреты от любимого человека?" или "Ты начинаешь ваши отношения со лжи, разве ты достоин быть его парнем?". Парнем. Пар-нем. Это слово так нравилось Шигео, что иногда он по нескольку раз повторял про себя: "Я парень Ханазавы-куна. Я его парень" — так что лишиться этого титула, призвания, ордена было немыслимо. Но так же немыслимо было отделяться от вины и навязчивого самокопания, возникшего из ниоткуда, повторяющегося, как замкнутый круг; легче всего было притвориться, что ничего не случилось, и спрятаться, замкнуться внутри себя, как в скорлупе, которую не сломит ни один орехокол. Он делал для этого всё: учился, работал, занимался до изнеможения. Старался как можно дольше задерживаться в клубе, сбивая ноги и руки, как будто они не принадлежали ему, словно они были чужими и поэтому с ними можно было обращаться небрежно и даже брезгливо. Пытался готовиться к экзаменам, ходил на внеурочные подготовительные и даже оставался в библиотеке, которая была больше склеп, чем библиотека. На сообщения и звонки Теруки он отвечал односложно — то есть оставил всё, как есть. Было бы неудивительно, если бы на длинное, откровенное письмо Теруки Шигео бы ответил: "Спасибо, мне очень приятно". Если быть точным — он так и делал. И был уверен, что Ханазава-кун его не винит: просто каждый выражает чувства по-своему. Кто-то — долго и пространно; кто-то — тихо и коротко, но (в сущности) громче, чем в мегафон. Экубо было не пофиг, хотя с каких это пор бестелесных духов, занятых поиском очередной невинной, но привлекательной — по меркам Экубо это значило сильной, мускулистой и подкачанной — жертвы должны были интересовать отношения школьников? Но Шигео был для него исключением из всех возможных правил. Он был ещё слишком юн, неопытен и не имел друга, — вернее, не пытался найти его среди близких — который бы подсказал ему, как следует поступить. Шигео даже фильмы для подростков (драмы и мелодрамы — сомнительные, но хорошие пособия для чайников по отношениям) не смотрел, книг толком не читал (если только мангу можно назвать литературой, и то — сёнены, а не сёдзе) и всё больше действовал по наитию, то есть в девяноста девяти процентах случаев неправильно, потому что избегать проблем не равно решать их. — Слушай, для начала ты должен разобраться в себе, понятно? — говорил он, когда Моб на большой перемене высунулся на школьной двор и спрятался где-то в углу огороженной территории, на холмике, где обычно тусовались фрики. — Я не знаю, что я должен делать, — Шигео повертел в руках палочки: есть не хотелось. Не хотелось вообще ничего. Внезапная смена настроения, пришедшая так некстати, мало того, что портила ему жизнь, но и заставляла раз за разом выворачивать себя изнутри. — Я думаю, дело даже не в том, что я обманул его. Дело в том, что я недостаточно хорош, даже чтобы просто поцеловать его. Он весь сжался, неспособный сказать что-то бóльшее. Но и этого для Шигео было много. — Так, я понял, у нас подростковая депрессия, — Экубо поставил руки в боки. — Я думал, мы это пережили, но, оказывается, всё ещё впереди. Моб молчал. Он вообще, кажется, перестал подавать признаки жизни — и Экубо понял, что тот опять загоняется, думает слишком много о том, о чём ему в принципе не стоит думать. Например, о том, что он недостоин Ханазавы, который счастлив хотя бы оттого, что они дышат одним воздухом. — Земля вызывает Шигео, — крикнул он, и плечи Моба вздрогнули: он поднял голову и растерянно оглянулся. — Как давно ты не видел Теруки? — День. Два. — Точнее? — Ровно пять, — выдал он, неестественно сжимая полы пиджака. — Ты говорил с ним об этом? О том, что у тебя кукушка уже поехала от дел любовных? — Нет, — Шигео нахмурился, как будто даже не задумывался об этом. Ну... Да. Он правда об этом не думал. — А какие планы на вечер? — У меня клуб до шести, и... — отрезал тот. — Нет. Я не могу. Не сейчас. Я обещаю, что поговорю с ним, но просто... Не теперь. Моб стал слишком много врать. Его можно было простить, потому что в большинстве случаев он врал неосознанно, он был наивен и вряд ли понимал, что иногда ситуация не может разрешиться так, как тебе этого хочется. Но всё-таки он делал всё, что было в его силах — в этом его точно нельзя было упрекнуть. Клубные занятия действительно продлились до шести часов вечера. Уставший, потный, сонный, Шигео собрал вещи в сумку, попрощался с командой (как обычно затянутый в неоправданно крепкие убийственные объятия) и вышел на улицу на негнущихся ногах. Было почти темно, свежо и прохладно; болела голова и хотелось пить. Зато он был настолько изнеможён, что едва ли мог думать о чём-либо — в этом и было существенное преимущество постоянной физической нагрузки. Ты не успеваешь мыслить, а значит анализировать, а значит критиковать себя. Значит всё в порядке до тех пор, пока твой график заполнен чем-нибудь с шести до шести вечера. Ещё не подходя к воротам, Моб почувствовал. Экубо сказал: — Кого я вижу! Но и это было уже ни к чему: Моб понял, что это он. Это он сидит на лавочке недалеко от ограды, почти дремлющий, в обнимку с портфелем, и ждёт его, и его аура даже сквозь сон такая же сильная и вызывающая мурашки. Моб не думая махнул Экубо рукой, мол, ты можешь идти, пожалуйста, оставь нас наедине. Он так и сделал, хотя на самом деле продолжал наблюдать издалека. Моб осторожно подошёл, думая, что это какая-то игра или розыгрыш: Ханазава-кун был непредсказуем. Но правда была в том, что он действительно задремал, и Шигео тихо потрепал его по плечу, хотя, вообще-то, очень хотел погладить по щеке, позолоченной и с виду кажущейся очень мягкой и тёплой. Моб выговорил с явным опасением в голосе: — Просыпайся, Ханазава-кун. Время уже позднее. Когда Теруки встрепенулся, Моб почти отпрыгнул. Он чувствовал, как волнуется его сердце, ведь теперь он, хочешь не хочешь, был перед Теруки весь как на ладони. Он больше не мог скрываться и понимал, что им предстоит разговор; но Ханазаве, сонному, потерянному, пока было не до этого. Он протёр глаза, вытянулся и, когда встретился со скромной улыбкой Шигео, сам улыбнулся во весь рот. Видно было, что он хочет много и сразу: он хотел встать, обняться, может, то самое, — поцеловаться — но сдержался, потому что знал нрав и характер Моба (совершенно не подозревая, что сам Моб бы не обиделся, если бы Теруки снова стал ведущим и вёл себя как раньше, не выстраивая между ними границы условностей и приличий). — Кагеяма-кун! — сказал он как-то особенно ласково. — Я хотел пойти с тобой вместе домой, но твои одноклассники сказали, что ты остался в клубе. Вот я и решил подождать и... уснул. Трогательная, конечно, история, но Шигео был достаточно умным, чтобы распознать правду от лжи и сразу сделать вывод, что истинная причина не в этом, не в том, чтобы пойти вместе домой и как обычно перекусить такояки по дороге. А иначе Теруки бы давно позвонил, отправил смс, ну или придумал любой другой способ, чтобы дать о себе знать, а не ждал здесь два или три с лишним часа. Но, о, Господи, Шигео не мог на него злиться. Совсем. — Теперь ты свободен, верно? — Ханазава подхватил его спортивную сумку, которую Моб уже не нёс, а почти волок по асфальту, потому что сильно устал. Хотя его сердце, работавшее как только что заведённый мотор, могло бы поспорить. — Я вижу, ты очень устал. Совсем себя не жалеешь. Позволь мне о тебе позаботиться. После этого Теруки улыбнулся своей привычный улыбкой, и Шигео понял, что безоружен. Они не стали идти и продолжали стоять во дворе, ожидая чего-то — знака небесного. — Честно, — Теруки потупил глаза, и всё внутри Шигео вдруг перемешалось от страха. — Я подумал, что ты избегаешь меня. Подумал, что я уже натворил что-то, — и он снова поднял глаза, усмехаясь, как будто сказал какую-то нелепость. Внутри Моба что-то кричало: "Ты всё знаешь, ты всё знаешь". — Ничего не случилось? — обеспокоенно поинтересовался Теруки. И тогда голос внутри потупился, приговаривая: "Или всё же нет? Всё же нет?". — Нет, ничего, — ответил Шигео как контуженный. Он мало понимал, что происходит, но хорошо видел одно: они играли в кошки-мышки. — Вот и славно, что ничего, — сказал Теруки и, довольно посмеиваясь, закрыл глаза и наклонился ближе, так, что его губы почти соприкоснулись с губами Шигео, но всё же сохранили короткую дистанцию, как бы отдавая право хода Кагеяме. Моб затрясся, покраснел и сжал кулаки, осознавая: он не может. Что ему стоило — лёгкое, даже тупое движение, но он не мог. Что бы он там не говорил прежнему себе, он не был готов. Он почувствовал, что разнервничался так сильно, что опять — на этот раз случайно — создал силовое поле вокруг них. Всё его естество как будто завопило: "Экубо, Экубо, прошу, пожалуйста, помоги мне!". И он был готов поклясться, что слышал, как вздохнул Экубо перед тем, как вселиться в него (как будто только этого и ждал) и сделать не больше, чем просто наклон головы вперёд. Когда Шигео наконец почувствовал губы Теруки, их тепло, очертания, Экубо уже не было, как и не было силового поля, которое словно рассыпалось на осколки и упало к их ногам. Трудно было назвать это поцелуем: быстрое, смазанное столкновение, почти случайное и хаотичное. Не было той прыти, смелости и дерзости, как в первый раз — ни с его стороны, ни со стороны Теруки. Они ещё немного посмотрели друг другу в глаза, а потом как будто дали негласный обет молчания не говорить о том, что произошло, словно так и должно было быть (хотя оба понимали, что здесь что-то нечисто). Теруки быстро натянул улыбку, подхватил сумку Шигео, завёл разговор о тривиальных вещах (хорошая погода, как прошёл день, у меня остался сливовый сок, не хочешь?) и стал пинать камушки под ногами по дороге до станции. Шигео шёл и так же, как и обычно, отвечал короткими отрывистыми фразами, иногда поневоле оставляя слова на языке, потому что волнение его достигло критической точки. Он чувствовал, что его сила равна не меньше, чем семьдесят пять процентов, но не придавал этому особого значения: всё, что только могло уместиться в голове, всё перемешалось, слиплось и перепуталось, и он продолжал говорить и действовать наугад, как заблудившийся ребёнок. Когда они с Теруки расстались, — ехать им было в разные стороны — Шигео остался один на один с собственными проблемами. Он окончательно запутался и перестал понимать, что вообще чувствует. Экубо не донимал его, но продолжал добро прижиматься к щеке, ободряя и не давая вешать нос (хотя куда уж ниже). Шигео слушал однотипный, механизированный голос, повторяющий название одной, второй, третьей станции, и ощущал, как тоска подбегает к горлу и как вина, словно луна, затмевает разум — солнце. Он просто хотел, чтобы всё стало хорошо. Именно сейчас. В эту секунду. Чтобы Теруки был здесь и, несмотря ни на что, обнял его изо всех сил и сказал, что всё в порядке. Экубо подумал: "Благими намерениями вымощена дорога в ад".