Вопрос выбора

Если бы Рицу попросили описать состояние его старшего брата за последние две недели, он бы с ходу ответил: "Сплин, ипохондрия, стресс?" — всё равно, что открыть синонимический словарь; и хотя он не был уверен в том, что с ним происходит, он знал наверняка, кто послужил этому причиной. Если бы не внутренний предохранитель ("Я не должен вмешиваться в личную жизнь брата до тех пор, пока он сам этого не захочет"), он бы уже давно предпринял меры, и маловероятно, что они были бы только вербальные. Так или иначе, Рицу не думал, да и никогда бы не поверил, что брат мог быть причиной своих собственных страданий. В его давно сложившемся представлении Шигео был идеалом честности и добропорядочности, а значит и винить себя ему было не за что. Не было и не могло быть проступка, даже самого мелочного, за который он мог бы так жестоко себя корить. Шигео, в силу своей обострившейся задумчивости, стал по-настоящему невнимательным, вялым и неуклюжим, и всё это вкупе с приближающейся экзаменационной неделей, к которой он готовился через силу и в глубине души понимал, что результаты, какие бы они ни были, ему теперь безразличны. Всё, что до этого имело смысл, даже самый незначительный, как будто потеряло его окончательно. Только один человек мог вернуть его обратно, вдохнуть жизнь в то, что казалось навсегда утраченным, и это был Теруки — и это было странно. Чем больше Шигео пытался разобраться в себе и своих чувствах, тем запутаннее и непонятнее они ему казались. Он думал о том, что влюблён совсем не так, как раньше, и влюблённость эта оказывает на него совершенно иное, гораздо более сильное влияние, чем прежде. Он не знал, хорошо это или плохо, показатель ли это силы или слабости, и ему хотелось с кем-нибудь поговорить об этом, но он понимал, что никто, кроме него самого, не решит его проблемы. Выработанная до автоматизма, привычка заниматься чем угодно, лишь бы не думать (другими словами — не давать тревожности беспокоить свой и так не трезвый ум) вошла в его обиходный распорядок дня и тем больше вызывала опасений у родных и близких. Пример, заданный в качестве подготовки к переводной контрольной работе, никак не хотел решаться, и Шигео, как ни старался, не понимал, что он должен прологарифмировать и что это слово вообще означает. Может, если бы он не был трусом, он бы попросил Теруки помочь — и тогда не только повторение, но и само времяпрепровождение не было бы таким утомляющим и изнурительным. Рицу вошёл без стука, осмотрелся, как следователь при обыске, и, дойдя на рабочего стола, поставил на него большую (Шигео стал есть мало, и никого это, в общем-то, не устраивало) тарелку с рисом и говядиной, а на краю — водорослями и фасолью. — Ты опять пропустил ужин, — сказал Рицу, недовольно качая головой. Шигео перестал писать (вернее, рисовать линии в углу тетради, потому что пример у него всё равно не получалось решить), но головы не поднял. Настойчивое желание попросить Рицу выйти из комнаты колебалось на одном уровне с благодарностью к братской заботливости. — Спасибо, Рицу, я не голоден. Если хочешь, съешь мою порцию. Рицу нахмурился и поджал губы. В какой-то момент могло показаться, что он злится, но даже если это было так, то злился он точно не на Шигео. Держась за край стола, он присел на корточки, и Шигео невольно опустил взгляд: брат смотрел на него с жалостью и непониманием. Тусклый свет настольной лампы отражался в его глазах, которые говорили: "Я устал быть в неведении", а глаза самого Шигео, вероятно, отвечали: "Не вини меня: я тоже". — Я знаю, что это не моё дело, — сказал Рицу. — И ты вправе не говорить мне о том, что случилось. Но у меня у самого кусок в горло не лезет, когда я смотрю на тебя. Расскажи, что произошло, и мы исправим это. Ты не должен держать всё в себе. Первая реакция, там, внутри, была защититься. Не дать кому бы то ни было, даже собственному брату, подобраться к себе слишком близко, но это было скорее инстинктивно, чем осознанно. Когда Рицу взял его руку в свою, немного сжал, показывая силу, которая, по его мнению, должна была помочь в решении нависшей над ним проблемы, стало легче. Желание обособиться, спрятаться, не подпустить никого к своим внутренним демонам (не потому, что они кусаются, а потому что их могут укусить), однако, взяли вверх над Шигео — и он осёкся, возвращая руку на место. Рука самого Рицу какое-то время продолжала висеть в воздухе, словно не веря, что впервые ощущает пустоту. Тут же возникло чувство вины, но скоро абсорбировалось разумом. Шигео не делал исключений: он не открывался ни перед учителем, ни перед Экубо, ни перед Рицу. Не потому что он эгоист или затворник, а потому что ему необходимо было разобраться со всем в одиночку — и лишь тогда он бы мог поделиться этим чем-то (чем? он до сих пор с трудом давал определения своим чувствам) с другими. — Извини, Рицу. Я не хочу обсуждать это. Но, — он постарался улыбнуться. — Я буду в порядке. Обещаю. Рицу посмотрел на него с ещё большим недоумением, встал и тут же пошатнулся — точно так же, как и его уверенность в том, что у них с братом нет друг от друга никаких секретов и что они могут доверять друг друга как самим себе. Он был похож на красивую извне строчку, которая, если посмотреть наизнанку, запутана и расплетена на кончиках нитей. Видя этот немногословный и, тем не менее, громкий ступор, Шигео встал и обнял его, с охотой прижимаясь к братскому крепкому плечу. Оно было твёрдым — таким же, как характер и уверенность самого Рицу, и это делало объятия ещё более тёплыми и семейными. Помедлив, Рицу обнял его в ответ, издавая неясные вдохи: он собирался говорить, но не знал, что именно должен сказать. И, как итог, пробормотал в воротник чужой толстовки: — Что ж, ладно, я подожду. Но потом ты расскажешь мне всё. — Договорились, — Шигео похлопал его по спине и вернулся на место: — А теперь, извини, я должен готовиться к экзамену. Для большей убедительности он взял в руку палочки и съел небольшую порцию риса — как доказательство того, что всё действительно нормально, даже если это на самом деле было не так.

***

После появления в офисе Сэризавы присутствие Моба в нём было, по сути, формально: помощи как таковой не требовалось, потому что заказчики чаще всего сталкивались с посредственными, слабыми духами, с которыми был способен справиться даже рядовой эспер; из-за своей занятости Моб мог не приходить на работу дни, а то и недели, но Рейген, к счастью, научился относиться к этому с поблажкой и снисхождением. В более-менее свободные дни Моб всё же приходил и чаще всего был занят уроками и дополнительными занятиями, давая Сэризаве во время чайных перерывов советы по использованию силы: как контролировать свои эмоции, увеличивать потенциал, правильно и равномерно распределять энергию. Рейгену, привыкшему видеть за соседним столом нескладного наивного мальчика, читающего свежий выпуск сёнен-манги, было любо и непривычно следить за его медленным, но верным духовным ростом. Это даже вызывало какое-то горькое томительное чувство в его груди, какое бывает, когда наблюдаешь за своим ребёнком, которому сегодня пять, а завтра уже семнадцать — и ты ничего не можешь с этим поделать. Экубо испытывал похожее, но более рациональное чувство: в отличие от Рейгена, он не был немым зрителем изменений, происходящих в Шигео, а принимал в них активное участие, был главным слушателем и даже в каком-то смысле судьёй. Во всё время так называемой "любовной лихорадки" он внимательно и пристально следил за состоянием Шигео, и, если представлялась возможность, пытался вывести его из этого апатического транса. Получалось, по правде говоря, скверно, и в этом не было его вины: он просто не имел соответствующего опыта и не понимал, каково это, когда тебя преследует переменчивое, как осенняя погода, подростковое настроение, когда ты впервые сталкиваешься с серьёзной ответственностью отношений, когда переосмысливаешь этот донельзя огромный мир вокруг. Но Экубо пытался и находил в этом успокоение. Как-то раз он хотел обсудить это с Рейгеном (то есть как обсудить: "Эй, болван, у нас тут ЧП, раскрой глаза и помоги мне!"), но не стал, подумав, что в очередной раз подведёт Шигео, сказав лишнего. Ведь не ему, в конце концов, судить о его благополучии. В один из дней Моб освободился раньше обычного и поэтому посчитал нужным заглянуть в офис, где — так как был уже конец месяца — учитель и Сэризава были больше заняты налогами и квитанциями, чем изгнанием духов. Ну, может быть изгнанием капиталистических духов. Он сухо поздоровался и спрятался в углу, разложив учебники и тетради, на периферии зрения замечая, что на него смотрят, нет, пялятся. В открытую. Он смущённо поднял голову и сказал, осматривая себя с ног до головы — мало ли что-нибудь прицепилось: — Что? Сэризава тут же отвернулся и стал притворно копаться в бумажках. Учитель, почему-то красный, взял всю ответственность на себя и замямлил слишком долгое и продолжительное "ничего", давая понять, что есть чего. Но Шигео, не понимая, не стал вдаваться в подробности и просто продолжил заниматься своими делами, изредка наблюдая за тем, что происходит за рабочим столом: раз — упал и покатился карандаш, и оба за ним потянулись, и оба опешили, и оба сразу же вытянулись и вернулись к счетам, совершенно забыв про карандаш; два — оба замолчали, хотя обычно болтали без умолку, даже когда были заняты; три — и послышались сначала шорохи, потом чёрканье, потом ахи-вздохи, потом столкновение (рук?), тихие извинения и что-то ещё, наверняка маловажное, поэтому Шигео вернулся к учебнику. Он понял, что что-что не так, причём это что-то не так из-за него. Сначала дискомфорт был едва ощутим, а затем стал собираться, как капли на кончике крана: как Моб ни пытался не мешать, атмосфера становилась всё напряжённее и напряжённее, он не знал, как объяснить это, он просто чувствовал. Может, это произошло потому, что он долго не появлялся на работе, а теперь в каком-то смысле нахально ворвался в обыденную суету, вогнав всех, кто уже привык работать без него, в неловкое положение. Но как это могло случиться, ведь они не были чужими людьми, они знали друг друга так долго, что испытывать неловкость было почти смешно. Моб не хотел об этом думать: он и так в последнее время обдумывал и решал слишком много вопросов, так что принял единственное правильное решение — сделать так, как было. Для начала он всё же поинтересовался: — Извините, учитель, я мешаю вам? — всё-таки день занимательной арифметики (так называл его Рейген) был важен и требовал предельной концентрации, а Моб, как это бывает, оказался не в то время не в том месте. Рейген подскочил как облитый кипятком и стал активно жестикулировать, подбираясь большими тягучими шагами всё ближе и ближе к Шигео: — Что ты, что ты, нет, не собирайся, мы ведь так давно не виделись! Мы уже забыли, как ты выглядишь, а ну-ка, — он осмотрел своего ученика с видом врача: прищурился, пощупал за щёки, попросил открыть рот, и в итоге вынес вердикт: — Всё такой же красавец! — на этом месте он усмехнулся, довольный своей сообразительностью. — Просто потерпи часик-другой, и мы расправимся со всеми счетами. Несмотря на всю свою невнимательность и неуклюжесть, в определённое время ум Шигео оставался пытливым и наблюдательным, и это чересчур часто повторяющееся мы не могло не вызвать у него тонкую, малозаметную улыбку. Он не до конца понимал, что связывает этих людей — учителя и Сэризаву — но то, что их отношения окрепли и стали осмысленнее, он заметил уже давно. Им обоим нужен был взрослый, понимающий друг (учителю он нужен был так же сильно, как и Сэризаве, хотя понять это было не так просто), и теперь они наконец нашли друг друга — разве это не было поводом для радости? Он всё-таки согласился выждать полтора часа, по истечении которых Шигео, уже в бреду повторявший одни и те же правила английской грамматики, мечтал о перерыве. Сэризава устало натянул пиджак, обещая принести им всем большой ланч, но Рейген махнул ему рукой, говоря, что сходит сам: Сэризава и так сегодня потрудился на славу (ведь из них двоих у него с математикой, как оказалось, получше). Рейген не выглядел усталым, наоборот, каким-то слишком возбуждённым, так что перед выходом он успел наобещать Мобу большую тарелку мисо-супа, ведь он растущий организм, который ни в коем случае не должен голодать. Шигео не мог не признаться, но он был польщен таким чрезмерным вниманием и знал, как и почему оно разрослось в учителе, и почему в нём с недавнего времени теплится неиссякаемая энергия. Они остались с Сэризавой наедине и долго молчали, просто обмениваясь тёплыми взглядами: Сэризава был одним из тех людей, с которыми уютно молчать, которые ценят тишину и знают, что она — сокровище. Наверное, понимают они это особенно остро после общения с такими импульсивными экстравертами, как учитель, не иначе. Сэризава распластался в кресле, издавая долгий, усталый выдох, и, взяв в руки чашку уже холодного — с утра недопитого — кофе посмотрел в неё, как будто потерял там что-то. Он сделала несколько глотков, пока Моб наблюдал за ним, и они оба улыбнулись, потому что ситуация выглядела до забавности нелепой. — Всё в порядке? — этот вопрос вдруг резко разграничил их, как рука, взболтнувшая ровную гладь воды. Сэризава сказал это как-то непривычно строго и отчуждённо, как будто в нём заговорил другой, более смелый человек, но потом скрылся, оставляя после себя лишь недоумение: — То есть, как твои дела? Хорошо? Я стал переживать, что мы так долго не видимся. Мобу хотелось сказать, что он уже не помнит себя до экзаменов: настолько он был погружён в эту сводящую с ума зубрёжку. Хотелось сказать, что он запутался, устал и, наверное, просто неправильно расставил приоритеты. Ему много чего хотелось сказать, даже выпалить, как снег на голову, но вылезло, как недоразумение, лишь: — Да, хорошо. Мобу хотелось сказать, что он уже давно не видел Теруки: они оба были слишком заняты и поглощены учёбой, чтобы даже пойти вместе домой. Мобу хотелось сказать, что кроме вины, скопившейся ржавчиной на душе, он просто скучал по Теруки: по его голосу, смеху, коже, собранных блестящей заколкой, но всё равно выбивающихся волос. Но это, само собой, было лишнее. Личное. Лишённое смысла. — Не верю, — мягким голосом отдалось в ответ. — Тебя что-то гложет. И, вопреки собственным ожиданиям, Шигео понял, что он не только может, но и хочет открыться. В том, что это необходимо, как кислород для организма, он даже не сомневался, как и в том, что Сэризава — тот человек, который (несмотря на свой небогатый жизненный опыт) действительно сможет понять его. Он начал осторожно и издалека: о том, когда впервые почувствовал, что что-то не так, и о том, как это стало влиять на его состояние. Корень проблемы он видел неизменно в одном себе; мало-помалу он вышел к тернистой дорожке — сказал, что винит себя за то, что обманул Теруки, что боится, что тот расстанется с ним, что что-то между ними и так уже оборвалось, и он это понимает, но ничего сделать не может. И это самое чувство глупой возвышенной безысходности изо дня в день отравляет его и всё, что он делает — вплоть до такой глупости, что он не может убрать за собой кружку: всё тело начинает трястись, то ли от озноба, то ли от рыданий. Сэризава внимательно слушал его и старался смотреть в глаза, которые сам прежде рефлекторно отводил. Он сложил руки замком на коленях, иногда хмурился, иногда прояснялся. Моб, несмотря на поток откровений, находивших выход, был, очевидно, спокоен, не жестикулировал и даже не повышал тон, то есть выглядел как ведущий, напоминающий вам прогноз погоды и что лучше взять с собой — зонтик или крем для загара. Так происходило потому, что когда проблемы обретают вербальную форму, превращаются в слова, а из слов — в связный текст, они в процессе этой самой трансформации теряют всю свою эмоциональную подоплёку. Ты находишь отдушину именно в том, что высвобождаешь проблему, даёшь ей волю из собственного тела, рта, где долгое время живут и мечутся так и не высказанные фразы. Нечто похожее чувствовал и Моб, в конце задавший себе вопрос: "Так ли всё плохо, как я себе придумал?". Сэризава смотрел на него с тёплой, жалостливой улыбкой. Он ответил на монолог Шигео так быстро и просто, что можно было подумать, будто бы он всю жизнь знал, что говорить в таких случаях (но может быть именно в простоте и искренности этого ответа была его значимость): — Скажи ему правду. А потом, погодя, добавил, чтобы мысль была более законченной: — Вина, которую ты несёшь, и есть корень зла. И до тех пор, пока ты будешь игнорировать её, она будет разрастаться в геометрической прогрессии; тебе страшно, но потом, после пустых, бесцельно прожитых в страхе дней, тебе будет ещё страшнее. И Теруки — он ведь хороший парень. Ты можешь довериться ему. Просто... Попробуй. Он не запугивал, не бранил, наоборот, говорил это почти шёпотом и всё так же с улыбкой. Кому, как не Сэризаве, познавшему тяжелейшие духовные мытарства, стоило говорить об этом? И Моб верил ему, потому что тоже не видел иного выхода, кроме как сказать правду — теперь или никогда. Пламенное желание сделать это прямо сейчас перемежалось с колючим страхом, навязываемым подсознанием: он разочаруется в тебе, он отвергнет тебя, вы больше никогда не сможете общаться, даже как друзья. Моб вдохнул — хотел сказать что-то, отблагодарить, потому что спустя долгое время наконец-то почувствовал себя лучше, но тут вошёл учитель и снова поставил офис вверх ногами. Сэризава всё же подмигнул ему, давая понять, что всё в порядке и благодарности не требуется. Шигео с нетерпением ждал окончания ланча, чтобы как можно скорее попытаться найти встречи с Теруки. Почему-то он был уверен, что сегодня, именно сегодня, у него всё получиться.

***

— Извини, Кагеяма-кун, сегодня не получится, — вздохнули на линии. — Мы с ребятами работаем над проектом, который собираются отправлять на региональный конкурс. Но ты же не обижаешься правда? — Нисколько, — ответил Моб, хотя чувствовал неприятное покалывание внутри. Как будто вселенная только что отобрала единственный шанс на реванш, который у него имелся, и отдала каким-то ребятам. — Поздравляю. Никогда не сомневался в твоих способностях, Ханазава-кун. Последние слова прозвучали как-то небрежно и холодно (но ненамеренно: Моб всего лишь по привычке ушёл в себя), но услышать такое же, непривычно ровное, почти безэмоциональное "Спасибо, пока" было как гром среди ясного неба. В трубке был шум, чьи-то голоса, а потом гудки и — тишина. В телефоне и вокруг. Шигео стоял на безлюдной обочине неподалёку от пустынной автомагистрали, глубоко дышал, и голова его была готова лопнуть от напряжения и стресса, который вот-вот должен был спасть, но вдруг как назло увеличился вместе с уровнем кортизола в крови. Он посмотрел на часы, вздохнул и поехал домой. По крайней мере, у него была ночь, целая ночь, чтобы обдумать, что сказать и как поступить. Может быть, вселенная всё сделала правильно, откуда ему знать.

***

Что Шигео понял ясно, так это то, что их разговор должен состояться наедине, то есть вдали от любопытных глаз и ушей. Он не боялся, что люди узнают, что он, мальчик, встречается с мальчиком. Дело было в его личных границах и зоне комфорта, в том, что ему гораздо проще и легче изъясняться с человеком тет-а-тет; то, что он уважал это собственное осознанное желание и хотел, чтобы Теруки тоже его уважал и они оба не повторили прошлой ошибки, было большим достижением. Он долго думал над тем, где и как должна состояться их встреча. Он не хотел устраивать посиделок в кафе, идти в кино — всё это было бы неискренней прелюдией; как итог, он пришёл к выводу, что всё гениальное просто и незачем искать особенного места, когда можно просто прийти в гости, тем более что его парень — "Он ведь всё ещё мой парень, верно?" — живёт один. Это ли не фатум? Шигео решил сделать это в выходной день: что-то подсказывало ему, что Теруки останется дома и никуда не пойдёт. Была идея позвонить и предупредить, но всё могло обернуться как в последний раз — и тогда он бы уже стал сомневаться в том, что эта встреча нужна, что он сам ему нужен. Пришлось долго сопротивляться внутреннему стеснению, неуверенности, тревоге; и всё-таки он сделал это: окольными путями, медленным шагом, вальяжной походкой, с трясущими руками, он дошёл до верного дома и боязливо позвонил в нужную дверь. Долго не отвечали, и Шигео, несмотря на то, что ещё вчера жаждал встречи, теперь был рад, что никого нет дома. Он выдохнул, но тут же послышался щелчок и, прежде чем он успел сориентироваться, открылась дверь. Теруки стоял перед ним в жёлтой махровой пижаме, смотрел сонным взглядом и с неряшливым видом — и всё это было ему к лицу. Шигео не понимал: было уже двенадцать, а Ханазава-кун только встал? Чем он мог заниматься всю ночь? И голова снова начала кипеть, такая падкая на мысли и легко ведомая паникой. — Кагеяма... — Теруки сначала жмурился, протирал глаза, а потом, поняв, кто перед ним, улыбнулся, и у Шигео явно стало попросторнее в лёгких. — ...кун? Почему ты не предупредил, что придёшь? Я бы хоть привёл себя в порядок. — Хотел сделать сюрприз, — выпалил он: придумывал причину на ходу. — Только, извини, ничего не купил к чаю. — Ты и есть сюрприз! — Теруки вдруг обнял его, и Шигео сначала испугался. Слишком давно он не чувствовал его рядом с собой, забыл, как целительно действуют на него эти мягкие, полные доверия, чуткие объятия, как приятно утыкаться в чьё-то плечо, ощущать руки на спине, запоминать запах. — И, думаю, подойдёшь к чаю. Теруки подмигнул ему, и Шигео неловко улыбнулся, как будто говоря одним взглядом: "Это ты мне подмигнул? Правда что ли?". — Заходи, заходи. Я поставлю чайник и пойду переоденусь, а ты пока располагайся. Когда Теруки вернулся, то посчитал нужным добавить, что он будет не чай, а кофе, причём очень крепкий, без сахара и молока, потому что всю ночь он работал над конкурсной работой и сегодня намерен её закончить, но не сейчас, конечно, а вечером, так что он полностью в распоряжении Шигео и было бы славно, если бы тот рассказал ему, как у него дела. Сам Шигео в это время вдыхал и выдыхал прохладный (в квартире Теруки был сквозняк) воздух с особенной радостью, потому что весь нелепый, придуманный им самим контекст бессонной ночи оказался не то что ложью, а полным бредом. Моб без особого энтузиазма рассказывал, как проходят его однообразные серые будни, наполненные формулами и конспектами, и как иногда приятно забыть о них и выбраться куда угодно — хотя бы на работу, тренировку, а бывает даже в караоке, если повезёт. Говорить ему, конечно, хотелось совершенно не об этом, но он считал необходимым создать какое-никакое вступление, тем более что Теруки всегда слушал его одинаково заинтересованно, подперев голову рукой, как мечтательная дива на средневековых картинах, которая с восхищением оглядывается на своего кавалера. В какой-то момент Шигео даже потерялся, просто глядя в искренне доброе лицо Теруки. Он понял, что готов болтать о чём угодно (хоть о происхождении чёрных дыр, видах дикорастущих деревьев или особенностях английской литературы двадцатого века), лишь бы тот продолжал вот так на него смотреть и не отводил глаз — тем самых глаз, которые наверняка устали до утра смотреть в экран компьютера и на повторяющиеся бумажные листы, но, тем не менее, теперь смотрели на него так, как будто видели десять крепких снов. — Ханазава-кун? — спросил осторожно Шигео. — Ты в порядке? — В полном, — он кивнул с той же довольной улыбкой. — Просто давно не слышал твой голос. Признаюсь, мне этого не хватало. — Мне тоже, — порывисто ответил Шигео. Он старался не упустить ни одной детали их разговора, отвечать как можно чаще и яснее. — И всё-таки, я здесь не просто так. Теруки изогнул бровь, вопрошая, но улыбка его осталась на месте, как будто не было ничего, что теперь — когда он здесь — могло бы её развеять. — Я долго думал и не знал, как сказать об этом. Мне было стыдно тогда и стыдно теперь, но я понимаю, что должен признаться, потому что для людей, которые влюблены друг в друга, лжи не существует. Ханазава-кун, тогда, в первый раз... И тогда, у школы... Я был слишком труслив, чтобы поцеловать тебя первым, но и слишком труслив, чтобы хотя бы намекнуть об этом. Я хотел этого, честное слово, но, видимо, есть какие-то вещи, которые даются мне не сразу и к которым я должен привыкнуть. Я попросил Экубо, и он помог мне и подтолкнул меня. Наверное, неприятно слышать о том, что кто-то третий вторгается в твои личные границы и тем более — в твои отношения, и я... — Кагеяма-кун, я знал об этом, — Теруки вдруг рассмеялся тихим беззлобным хохотом. — Что? Как? — Шигео ахнул. — Ты не мог узнать. Он рассказал тебе? — Знаешь, это обидно — то, как ты меня недооцениваешь, — Теруки жеманно надул губы и отвёл якобы задетый взгляд. — Силовое поле, которое ты создал, без сомнения, очень мощное, но и я не пальцем деланный — я чувствую духов как в нём, так и вне его, пускай их аура и становится менее заметной. Шигео остолбенел: слова врезались в него осознанием, заставляли переосмысливать тонны ошибочных догадок и выдумок, убеждаться в собственной наивной, даже детской глупости. Хотелось смеяться, но и плакать хотелось тоже, ведь даже такая мелочь, сущий пустяк, стоила Шигео немало нервов и переживаний, о которых Теруки едва мог подозревать. — Я думал, всё идёт по плану, — оправдался он в то же время. — И всё ждал, что ты расскажешь мне, для чего это было, и... Боже, Кагеяма-кун, ты плачешь? Он не плакал, но чувствовал в горле острый, бурлящий ком, глаза его покраснели, а лицо совсем преобразилось и стало хмурым. Теруки взял его за руку, погладил сначала каждый палец поодиночке, а потом и всю ладонь сразу: Шигео наблюдал за этим смутным взглядом и продолжал молчать (но прикосновения всё-таки были приятными и вызывали нежность где-то под рёбрами). — Глупый, глупый Кагеяма-кун, — нравоучительно поговаривал Теруки, заново поглаживая каждый из его пальцев, и в особенности тот, где было кольцо, словно они представляли из себя клавиши фортепиано, за которым ему вот-вот предстояло сыграть. — Боюсь представить, как долго ты это скрывал и мучился. А сколько ты себе надумал — боюсь представить ещё сильнее. Шигео кивнул. Теруки это ничего не дало, он вздохнул и сказал, расправляя руки: — Ну же, иди сюда. Он прильнул к нему, лишь бы скрыть эти позорно красные, налитые слезами как досады, так и облегчения глаза, задышать прерывисто (совсем не так дышат, когда в квартире стоит сквозняк) и прощебетать невпопад минорное "Прости меня". — Не понимаю за что, но прощаю, — Теруки снова рассмеялся, ободряюще поглаживая его по спине. — Это было даже весело. Будет теперь, что вспомнить. Где ты ещё видел летающую зелёную жижу, караулящую старшеклассников за фонарём? Я даже в дорамах такого не видел. Тонкий, беззаботный, щекотный смешок отдался приятной вибрацией в груди Теруки, и он посчитал это знаком победы. Они помолчали с минуты две; уютная тишина привносила в души обоих спокойствие и умиротворённость, желание посидеть вот так, в обнимку, подольше. На Теруки, выпившего добрую кружку крепчайшего кофе, но уже устойчивому к кофеину, находила сладкая нега дрёмы: он и не заметил, как мягко и осторожно, словно ребёнок, упал на плечо Шигео, который по-прежнему лежал на его груди. Шигео аккуратно повернул голову и оглядел чужое беззаботное лицо; даже во сне Теруки продолжал едва заметно улыбаться уголками губ, и это вызывало искрящееся восхищение. Было хорошо и тихо, и Шигео, сам не понимая, что на него нашло, сам закрыл глаза и потянулся вперёд. Он легко, с бережливостью поцеловал Теруки — поддерживая за подбородок, без напора, коротко, благоразумно, чувствуя терпкий привкус кофе. Это было совсем не страшно и гораздо приятнее, чем два раза до этого, и оставило триумфальное жжение в груди. В следующий раз (ведь у них будет ещё много поцелуев, верно?) он позволит Теруки позаботиться о себе, вспомнит, что отношения — дело двух, а не одного, и тогда всё несомненно наладится. Ведь главное, по сути, это довериться.