Проростающая цветами любовь

***

Утром, после первой встречи с Гоголем, Яков проснулся от мягкого, едва уловимого аромата ромашек. Предплечья и левое колено разукрасили хрупкие, невесомые заросли. Дознаватель за последние два десятка лет уже привык к подобной рассаде, верно, связанная с ним цветочными узами незнакомка была на удивление неуклюжа. Хотя, молодость прощает подобные изъяны, а как мог судить Гуро, девушка должна была быть младше его по крайней мере на лет так пятнадцать. В прочем, тем утром это было не важно. Мысли Якова Петровича ещё с самого вечера были заняты другим. Мальчик с вороными волосами и глазами цвета небосвода в тёплый летний день. Тёмный, несомненно. Не то чтобы Якову часто приходилось таких встречать, но внезапные видения, походящие на эпилептические припадки, разрешали делать подобные выводы почти что наверняка. Такая находка станет невероятно ценна и для предстоящего дела и для братства. Одна лишь мысль неустанно тревожила мужчину. Может, и не мысль вовсе. Чувство, деталь, которую замечают лишь краем глаза, пустяк. Но было в этом страдальческом взгляде мальчишки, в этих длинных пальцах, что их обволакивала невероятно бледная кожа, что-то от несостоявшегося мыслителя, писателя или, может, художника. В них отражалось что-то лирическо-трагическое, невероятный эстетизм человеческих страданий, присущих лишь людям творящим. И этот отблеск боли и жизненного опыта завораживал и манил свой омут.

***

За неделю в Диканьке, где время порой тянулось невыносимо долго, ещё более невыносимыми были вечера, когда все отчёты заполнены. Их Гуро обычно заполнял хорошим вином и игрой на любимом фортепиано. Но здесь, в Богом забытом посёлке Полтавской области, вино приходилось временно заменить медовухой или, в совсем уж долгие вечера, рюмкой горилкы. Звуки меланхолических вальсов и игривых этюдов сменились голосом Николая Васильевича. Поначалу эти вечерние беседы больше походили на затянувшиеся молчание, но спустя пару совместных завтраков и вечерних рюмок парень даже предпринимал попытки поддержать разговор. Говорили они о разном, но преимущественно о Гоголе, Гуро о своей жизни распространяться не любил. — Яков Петрович, а Вы успели уже отыскать свою родственную душу? — внезапно спросил юноша, тем самым прервав раздумия следователя. — Нет, Николай Васильевич. Разрешите поинтересоваться, почему Вы, вдруг, спрашиваете? — Да так, ни к чему. А найти пытались? — взгляд Якова устремился куда-то ввысь, будто он пытался отрыть очень старые воспоминания. — Да, голубчик, пытался. Вот только что теперь говорить об этом? Я уж третий десяток лет женат на своей работе, а она, как видите, измен не терпит. А Вы? — Гоголь в это время разглядывал черты лица собеседника, они показались ему еще более притягательными в вечернем полумраке. Верно, его родственной душе несказанно повезло, рассуждал писарь, жаль только, что она об этом не знает. Но Гуро резко вернулся из своих воспоминаний и пара карих, дьявольски темных глаз обратилась к Николаю, заставив последнего резко уставиться в пол. — А я… да не то чтобы. В юношестве, вот, руку канцелярским ножиком резал, или чем придётся, — он провёл подушечками пальцев по местам, где раньше располагались порезы. — Высматривал в толпе незнакомок. Но потом забросил, не думаю, что какой-либо добропорядочной даме будет в радость возиться с, ну, знаете, с видениями и прочим. — в последнем предложении было много пауз, будто каждое слово давалось Гоголю огромными усилиями. — ‘В юношестве’, — лицо Якова украсила дерзкая ухмылка. — Вы ещё так молоды. А говорите, будто старик. Молодым, почему-то, всегда кажется, будто жизнь уже подходит к концу, а в моих годах думаешь, что она только по-настоящему началась. Спустя четверть часа Николай откланялся и удалился из комнатушки, в которой расположился Яков. Гуро вспомнил, как раньше находил белые россыпи на руках, в тех местах, на которые указывал Гоголь. Пришлось же ему тогда намучаться с ношением перчаток в мае. Не мог вспомнить, было это то ли два года назад, то ли все пять. С возрастом все события представляются одним сплошным потоком, и уж не разберёшь, произошло это пять иль десять лет назад. И всё же, на возраст Гуро не жаловался. Время иссушает странности и ставит всё на место. Когда мужчина ложился спать, на его губах остался опечаток ранней улыбки.

***

Сидя в запорошенной промозглой хижине, он наблюдал за проросшими на ладонях цветами. «Голубчик, вам стоило бы стать осторожнее». Когда он понял? Может, с того разговора, когда вечер был ещё тихим и вялотекущим, а обстоятельства позволяли не скрываться здесь, оставаясь наблюдателем, будто пёс зализывая раны. Может ещё раньше, когда Николай Васильевич заявился к нему ранним утром, заставив упустить самый важный приём пищи, весь в царапинах и разорванной накидке. Без стука ворвался в комнату дознавателя, благо, тот вовремя успел натянуть перчатку, скрывая от дневного света белые лепестки. «Николай Васильевич, ну в самом деле, как можно быть таким неосторожным. Знаете ли, Вы вчера пропустили на удивление вкусный ужин». Может, он и не знал никогда. Не был уверен наверняка. Но Гуро не был из тех людей, уходящих в отрицание. Нам не дано выбирать, в каком теле окажется родственная душа, пусть даже это будет тело болезненного, но подающего надежды писателя.

***

Николай Васильевич хотел уехать. Сбежать. Смыть с себя всю грязь этого проклятого места. Но, казалось, прирос к Диканьке теми самыми стеблями, что обвивали его плечо. Живой. Проносилось в мыслях у писаря. Лучше б он помер. Кричал здравый смысл. А чувство в груди, которое душило его по ночам, днём же вновь и вновь принимало решение остаться. Он не верил. Не хотел. Это всё от Дьявола, это место сплошь его проделки. Яков сгорел, он не вернётся, не востанет из мёртвых с букетом пламенных цветов в руках. И Гоголь уж точно не бросится ему на шею, будто какая-нибудь глупая девица. Потому что это не его цветы. Это подношения от Беса.

***

Гуро просыпается от удушья. Он весь усыпан ромашками. Рёбра, костяшки пальцев, ключицы, шея. Ходячий Эдем, только больше похож на пекло. Он хватает ружьё. В панике? Нет, что Вы, один из лучших дознавателей Российской империи не может позволить себе паниковать. Он в ярости. За дверью вечер, откуда-то доноситься смех? ссора? крик? Это визги дикарей, которых привели на мордобой.

***

Когда у тебя вокруг шеи затянута петля, ты готов броситься в обьятья к любому, кто соизволит снять ее с тебя. Даже если это будет Бес. Гуро за эти несколько недель без надлежащего питания истощал, черты лица стали еще более выразительными, а скулы впавшими. «Признавайтесь, скучали по мне». Он скучал. И ненавидел себя за это. Потому сейчас каждой клеткой своего слабого тела он желал сбежать, укрыться, от стыда или от бесстыдного взгляда Якова, всё такого же игривого, каким он его запомнил.

***

Комната Николая не сильно отличалась от той, в которой раньше ночевал Гуро. Такая же небольшая, прохладная от сквозняков. Шторы плотно затянуты, дверь закрыта на ключ, еле влезший в разбухшую от влаги замочную скважину. У Якова тёплые руки и торс, он покрывает покрасневшие щёки своего писаря нетерпеливыми рваными поцелуями, всё же медлительно опускаясь к холодной шее. Николай касается плеча мужчины, проводя морозными пальцами по побледневшему шраму, и тот немного вздрагивает, а потом нежно срывает с тела увядающие бутоны роз. — Розы, значит,- шепчет. — А у Вас, - запнулся. - тебя ромашки. Впрочем, на теле обоих уже не осталось ни цветка. Как не осталось ни одного неприкасаемого места. Оба горели, но не сгорали. Гуро знал, что не сможет спасти Николая от кошмаров и видений, не сможет излечить его уставшее тело от страданий, но каждым новым ощущениям, поцелуем, оставляющим следы на шее и груди, каждым толчком и дрожью в теле, которая по инерции передавалась от Якова писателю, он пытался хотя бы на одну ночь уберечь его от объятий Темноты. Пусть ему не удастся спасти человека, которого он ждал все эти годы, но если тот будет тонуть, Яков пойдёт на дно вместе с ним. Дознавателя следовало бы вернутся к себе в комнату, в попытке соблюсти хотя бы какие-то из правил приличия, но когда измотанный комочек тёмных волос спокойно засопел у него на груди, Якову Петровичу не было дела до условностей. Они проснулись ближе к утру, хотя на улице было всё ещё темно. В комнате стало прохладно, от чего Гоголь обвил ноги Якова своими, ещё ближе прижался к телу, что сохранило лёгкий запах ромашек и огня. Вскоре проснулся, пара любопытных глаз всматривалась в спящего, который, впрочем, видимо почувствовав взгляд сквозь сон, открыл глаза. — Скучали по мне, свет мой? – ответа не последовало, вместо этого писарь уткнулся мужчине в шею. Яков же взял его ладони в свои, согревая холодные и длинные пальцы. Он заберёт своего укветчаного розами писателя в Петербург и ни за что не отдаст его Тьме раньше времени.