smoke

В одном небольшом городке, какие обычно показывают в американских фильмах, где население чуть больше ста тысяч человек, где новости разносятся по городу за считанные минуты, где живёт Мин Юнги… Юн ненавидел этот прогнивший город; всюду пахло бензином и дешёвыми сигаретами, которые курили дети с четырнадцати лет. Он не мог смотреть на бетонные серые коробки, стоящие слишком рядом друг с другом, они возвышались какой-то неприступной стеной, которая готова была вот-вот обрушиться и завалить всех жителей к чертям собачьим. Но если жизнь людей, живущих в маленьких серых коробках, ещё была более-менее нормальной, то существование всех остальных, расположившихся по соседству в полуразвалившихся не то гаражах, не то коммуналках, было просто невыносимым. Юнги не был счастливчиком, поэтому он жил именно в таком двухэтажном «доме», стены которого, казалось, от малейшего порыва ветра готовы были попадать в разные стороны, словно это и не дом вовсе, а так… сооружение из соломы. В его районе, что каждый раз называли «свалкой общества», было, конечно, ужасно: люди здесь даже не знали, какой год наступил, потому что всё свое свободное время проводили за пьянкой. Был и ещё один тип — такие семьи оказывались здесь только из-за нелепой случайности, которая могла произойти абсолютно с каждым, но не с Юнги, потому что тому уже давно нечего терять. Его семья, к сожалению, относилась ко второму типу. Мать у Юна работала не покладая рук, чтобы хоть попытаться обеспечить нормальное существование единственному сыну, а отец пил уже лет десять. И Юнги, признаться честно, готов был ненавидеть всё вокруг иногда. Он каждый раз не хотел идти домой, потому что знал, что в маленькой квартирке обязательно будут крики и упрёки. Мать его любила, но продолжала срываться на сыне: всю свою злость от безысходности она выплескивала на него, высказывая свое недовольство, которое, казалось бы, было постоянно. Юн её не винил, он понимал, потому что ему порой хотелось бросить всё и сбежать куда-нибудь далеко, совершенно без денег, чтобы начать новую жизнь. Мин работал так же, как и мать, он оставался иногда даже на ночь, чтобы потом все заработанные деньги отдать родительнице, которая погасит всего лишь малую часть долгов. Но у Юна был секрет: он иногда оставлял себе совсем немного, парень уже долго откладывал эти деньги, чтобы в экстренной ситуации у него была хоть какая-то копейка.

***

Идя по грязной улице, где мелкие лужи на дорогах окрасились в черно-коричневый из-за бензина, парень невольно каждый раз думал не сворачивать к своему дому. Он надеялся, когда на утро поймут, что он пропал, все просто подумают, будто бы он потерялся в темноте и не нашел поворот, ведущий к дому. Но чёртова честность и совесть всё жили где-то внутри, хотя другие чувства давно уже были залиты случайно выпитым пивом, ненавистью, злостью и задымлены сигаретным дымом. Юн не хотел оставлять мать. Отец бьёт её, сильно бьёт, и Юнги порой не может оказаться дома вовремя, чтобы спасти единственного родного человека. Он почти всегда опаздывает, а потом ему так больно… Он не хочет видеть на бледной коже столько лилово-желтых синяков. Юнги ненавидит свой район, свой дом, своего отца, который загнал их в эту дурацкую нищету. Ненавидит счастливые и злые лица одноклассников, которые косятся на него постоянно. Он ненавидит своё хрупкое тело, покрытое множеством синяков, ненавидит холодный ветер и осень, ненавидит свой музыкальный талант, который еле-еле развивается под тяжёлым гнетом грязного асфальта из злости и ненависти. Юнги в целом ненавидит всю свою жизнь… И почему же именно ему «посчастливилось» так вляпаться? Наверное, в прошлой жизни он убил нахрен какого-то напыщенного придурка, а судьба теперь на нём так отыгрывается. Но, если без шуток, заслуживает ли это всё Юнги? Едва ли. Шёл противно-мелкий дождь, который определенно не сулил ничего хорошего. К ночи разразится настоящий ливень. Юн всегда чувствовал такие ночи: полные света молний и воды. Слишком много воды, льющейся с неба громадными тяжёлыми каплями. Мин свернул наконец к своему подъезду, всего в нескольких окнах горел тусклый-тусклый свет: то ли от телевизора, то ли потому что напряжение слабое. Он лёгким движением открыл деревянную подъездную дверь, которая оповестила протяжным скрипом всех жильцов о том, что кто-то явился в такой противный вечер к ним в дом. Юнги жил на первом этаже в двухэтажке. И это, наверное, единственное более-менее хорошее известие, ведь на втором этаже из-за дождей и снега с потолка то лилась вода, то сыпалась штукатурка. Иногда мог дугой провиснуть потолок, грозясь обвалиться в любую секунду. Конечно, ремонтом никто не занимался: ни сами жильцы (потому что большинству было попросту наплевать на их жизнь), ни коммунальные службы (в принципе, по той же причине). Юнги прыгающими шагами преодолел три ступени и повернул налево, чтобы пройти в свою квартиру. Дверь оказалась открытой. Парень подумал, что мать, возможно, снова его ждала и смотрела телевизор, чтобы скоротать время, а отец… может, где-то валяется на улице под каким-нибудь забором, а, может, спит в полупьяном бреду. Юнги, в любом случае, было плевать на него. Он снял грязные кроссовки и прошел по короткому коридору, заворачивая в комнату мамы. Только он успел появиться в дверном проёме, как услышал звук бьющегося стекла. Мать сидела возле низкого журнального столика, придерживая рукой голову, которой, видимо, она сильно приложилась, а отец, наступая на осколки когда-то красивой вазы, нависал над ней огромной грозовой тучей. — Где деньги, сука?! — мужчина замахнулся было вновь, но Юнги подоспел вовремя. Он оттолкнул отца и подлетел к плачущей изнеможденной женщине. У матери по виску катились капли алой крови, немного застилая ей правый глаз. Хрупкая женщина, прислонилась к плечу сына бледной щекой и заплакала с новой силой, оставляя на его черной толстовке влажное пятно от слёз и крови. Юн продолжал с особой нежностью прижимать её к себе, чувствуя, что в ступни давно впились осколки злополучной вазы, но с этим он, пожалуй, разберётся чуть позже. Парень на мгновение выпал, когда почувствовал сильный удар вдоль позвоночника. Мин зажмурился, стойко вынося его. Он внутренне молился, чтобы не потерять сознание, иначе он опять тронет маму, а если выбирать между ней и собой, то Юнги лучше выберет подставить свою спину под удар. Отец разошелся, потому что буквально через пару секунд в глазах потемнело с новой силой, а когда Юн смог наконец прогнать чёрную пелену, увидел лишь, как мать умоляет его остановиться. Ему до боли в лёгких надоело это терпеть, и сам Юн не знает, откуда у него взялось столько силы, но он ласково отодвинул от себя хрупкую фигуру женщины, также ласково ей улыбнулся, а потом развернулся лицом к отцу, вставая на ноги крепко и уверенно. Юнги сильно сжимал челюсть, чтобы хоть немного умерить свою злость, но потом он почему-то подумал, что отец этого вполне заслуживает, и послал всё к чертям. Парень ещё никогда не чувствовал в себе столько силы: он толкнул грузную фигуру мужчины в дверной проем, но тот, не устояв на ногах, приложился спиной к косяку, тут же матерясь и шипя. — Щенок, — отец кричал, его красное лицо напоминало морду разъяренного быка, но на лице парня даже мускул не дрогнул. Теперь удары уже пришлось принимать на себя отцу: мужчина закрывал голову руками, но Юн всё наступал, а силы с каждой секундой все прибавлялись. Отец отходил всё дальше и дальше, и пока он был в замешательстве, Юнги открыл входную дверь, чтобы с силой вытолкнуть мужчину из дома. Отец повалился на спину, закрывая глаза от боли и усталости, но Юнги так хотел продолжить. Хорошо, что где-то в комнате в его помощи нуждалась мама, иначе он бы никогда не остановился. Капля жалости где-то осталась в его сердце, поэтому Юн взял старые тяжёлые ботинки и выкинул их на лестничную клетку, следом за ними тряпкой полетела куртка. Алкоголь, видно, совсем разъел его мозг, потому что мужчина, забивая на инстинкт самосохранения, кинулся на Юна ещё раз. Он неплохо приложил его спиной о дверь, но молодой организм, ничем не отравленный особо, быстро приходил в норму. Мин со всей своей накопленной злостью и ненавистью взял мужчину за шею и отбросил к ступеням, отчего тот не удержался на ногах и полетел вниз. На секунду у Юна промелькнула в голове мысль, что, если он убил сейчас отца, его обязательно посадят в колонию для несовершеннолетних, но он жалеть не будет. Хотя бы мать будет в порядке. Но мысль эта тут же улетучилась, потому что тело мужчины зашевелилось, и полились проклятья. — Никогда не возвращайся больше сюда, — холодно бросил Юн и закрыл за собой дверь, чтобы не терять такое драгоценное тепло квартиры. На полу полулежала мать, положив голову на столик. Её шея была согнута в неудобном положении, женщина с закрытыми глазами тихо охала, будто она боялась произнести лишний громкий звук. Юн болезненно поморщился, только сейчас вспоминая о разодранных осколками ступнях. Он поспешил подойти к женщине и поднять её. Мать, утирая слезы, еле-еле смогла встать и опереться на сына. — Мам, давай я позвоню и вызову врача. Тебе нужна помощь, — парень оглядел разбитую голову и попытался вытереть рукавом подсыхающую кровь. — Нет, милый, ты только помоги мне немного прийти в себя. Это всего лишь ушиб, — женщина тяжело опустилась на диван, а Юн поспешил на кухню, чтобы принести аптечку. Он обработал антисептиком рану и попытался хоть как-нибудь забинтовать голову. Получилось не очень, но маме хотелось поскорей отдохнуть, поэтому пришлось оставить всё как есть. Парень щеткой собрал осколки и выкинул их в мусорку, протер поверхность стола, стирая с угла кровь, закрыл дверь на два замка, и только после поспешил заняться собой: толстовку, конечно, пришлось выкинуть в корзину с грязным бельем, самому торопливо принять душ, чтобы отмыть от тела неприятные прикосновения. Прихватив с собой аптечку, Юн залетел в комнату, закрывая за собой дверь и включая свет. Он, ступая по полу лишь на кончиках пальцев, уселся на кровать, смотря на небольшие кровавые капельки, которые он оставил, кажется, везде. Юнги положил ногу на заранее принесëнное полотенце так, чтобы было видно всю ступню полностью. Он указательным и большим пальцем взялся за особо крупный осколок, который теперь-то точно глубоко засел, и попытался потянуть его на себя. Теперь боль ощущалась остро и в полной мере. С чавкающим звуком стекляшка упала на полотенце, оставляя после себя кривую глубокую рану, из которой тут же ручейками побежала кровь. Все остальные мелкие осколки он вытащил пинцетом, его бы, наверное, обязательно стошнило, если бы он увидел кусочки своего мяса, находясь в здравом уме, но этого не произошло. Мозг всё ещё был затуманен волнением и лёгкой дымкой злости. Послав нахер мысль о том, что внутри может остаться какой-нибудь мелкий осколок, Юн залил ступни обеззараживающим средством и перебинтовал их. Всё убрав, он предусмотрительно улегся на живот и погасил свет, чувствуя лёгкую боль в спине. Юнги редко спал дома. Он обычно дремал несколько часов, а потом снова просыпался, потому что сама обстановка не располагала для сна. Бывали ночи спокойные, а бывали и нет. Отец иногда приводил друзей, и они всю ночь гулеванили на кухне, громко о чем-то переговариваясь. Юнги надевал наушники и старался не думать о них, но сон не приходил, а когда он выходил наутро из комнаты, видел лишь усталое лицо матери, которая спешила всё убрать, и пьяную рожу отца, валяющегося на полу в собственной блевотине. В общем, так себе картина. В темноте взгляд Юна зацепился за синтезатор: старый и потрепанный, но исправно работающий. Парень ухаживал за ним не хуже, чем за ребенком, поэтому проблем не возникало. Это, наверное, единственное напоминание о старой жизни. О нормальной жизни, когда они ещё жили в благополучном районе города. В семь лет мать подарила ему синтезатор, она говорила, что Юнни обязательно должен выучиться. Что ж, Юнги проучился всего год, а потом они по непонятным для маленького мальчика причинам переехали, оставляя красивый уютный дом где-то далеко за их спинами. Но синтезатор они забрали, поэтому, не имея денег на обучение, Юнги продолжил учиться сам, ведь иначе отец обязательно вытащил бы синтезатор из дома под предлогом того, что он не используется, чтобы продать в какой-нибудь подворотне за гроши. Парень ухмыльнулся. Ему пришлось выживать и приспосабливаться в собственном доме. Как животное. Юнги играл и писал каждый день. Хосок, его лучший и единственный друг, говорил, что Юнги был рождён для музыки, потому что мало кто с профессиональным образованием играет так, как Юнги. Мин на это только качал головой, ведь за этот дар пришлось слишком многим заплатить. Но всё же он не мог отрицать, что музыка была по-настоящему прекрасна. Его же музыка иногда была болезненно-прекрасна. Юн видел в этом смысл, какой-то тайный и не всем понятный, но Юн видел свет, когда играл. Это успокаивало. Он обязательно поиграл бы сегодня, если бы не разбитая голова мамы. Грянул гром, Юнги согласно покачал головой, подтверждая свою недавнюю мысль о грозе. Для него она была предсказуема. Старая кровать скрипнула от веса его тела. Юн улегся поудобнее, чтобы увидеть белесые полосы молний. В щели между оконными рамами залетал ветер, но парень холода совсем не чувствовал, хотя его кожа покрылась мурашками. Он лишь слушал стук крупных капель по стеклу и смотрел на серебристые молнии. Скоро разгуляется буря. Мин, сложив подбородок на руки, старался увидеть тот же смысл в дожде, что и в музыке. И, когда у него это началось получаться, он уснул.

***

Утро встретило его болью в спине и шумом в голове. Юн поморщился болезненно, когда перевязанные ступни опустились на холодный пол. На улице до сих пор моросил дождь, поэтому прохладный свежий воздух витал в комнате, гоняя по телу мурашки. В доме не было лишнего шума или противного затхлого запаха перегара, Юн этому даже удивился на секунду, но потом вспомнил, что отца в доме больше нет. Он прошёл в мамину комнату. Женщина лежала на спине, прижимая влажное полотенце ко лбу. Она, видимо, сама вставала, чтобы намочить его. Юнги проклял свой сон, который не позволил ему помочь матери. — Ну, ты как? — паренёк присел на корточки возле кровати, заглядывая женщине в глаза и ощупывая влажный тёплый лоб. — Собирайся, иначе опоздаешь, — мать глянула на него из-под полуопущенных век. В её глазах была усталость и какая-то доброта, которая приятно оседала на языке чем-то сладким. Юнги кивнул и действительно пошел собираться, в конце концов, школу никто не отменял.

***

Мину было всего семнадцать, он не отличался особым телосложением или внешним видом. Скорее наоборот, болезненно-бледная кожа и впалые щеки отпугивали от него всех людей. Высветленные до пепельно-белого волосы всё время торчали в разные стороны, а худые костлявые пальцы больше напоминали тоненькие палочки. С Юном никто особо не водился, на него, честно сказать, даже смотреть боялись, потому что с виду хрупкий парень мог и вдарить пару раз по яйцам так, что мало не покажется. Юнги постоять за себя мог, но, когда в атаку шли девчонки, он засовывал свою злость куда подальше. Они всегда оставались безнаказанными. Юнги просто-напросто, боялись, но свойство примагничивать к себе людей он всё-таки имел. Может поэтому Юн был идеалом для многих из них: он сам никогда не рыпался на девчонок, а в случае, если другие парни начинали приставать, мог и девчонку защитить (конечно, если это требовалось); его миленькая мордашка тоже имела свойство притягивать всех, кого только можно, но вот незадача: Мин вообще общаться ни с кем не желал. Противные детишки-школьники думали, что они так покорят сердце ледяного принца, а хер там… Юн не принц, и к себе в сердце он никому не позволит залезть. Не для этого он столько лет возводил вокруг себя эту громадную каменную стену, которую, в принципе, очень трудно пробить. Единожды удалось только Хосоку, поэтому он теперь надёжно спрятан ото всех за каменно-ледяными стенами, которые Юн точно разрушить не позволит.

***

Прошедшая промозглая ночь оставила свой отпечаток на весь оставшийся день. Косматые тучи надёжно закрывали солнце, а ветер то и дело распахивал полы пальто случайных прохожих. Юн плюнул на половину уроков и сбежал нахрен из этого Ада. Он ненавидел школу с вопящими детьми и грозными учителями, с вонючей едой в столовке, с тупыми приколами школьников. Школьный мир не хотел его принимать, а Юн не особо-то и вливаться спешил, просто комфортнее ему было, когда он находился совершенно один. Не нужно было объяснять свой задумчивый и хмурый вид или обращать на кого-то внимание. Не нужно было вообще ничего лишнего делать одному. Было просто спокойно. А Мин умел ценить тишину и спокойствие, потому что сложно было найти ту грань тишины, которая бы не звенела в ушах. После бесцельного двухчасового скитания по городу и грязным переулкам позвонил Хосок. В кафе было пустынно и тоскливо, Чон сидел в самом углу у окна. Этот парень… или, может, мужчина был настолько странным, что у Юна порой не получалось точно подобрать ему возраст. Юнги, к слову, в людях разбирался отлично. Чон Хосок нашел его около года назад в одном заброшенном парке поздней ночью. Юнги тогда неплохо отметелил отец, вот он и свалил из дому куда подальше, да только одиночество и спокойное саморазрушение не успели засесть в его голове. Странный парень… или мужчина появился словно из ниоткуда. Он присел рядом и как-то слишком тепло улыбнулся. Да, Чон определенно был мегостранным. В тот же вечер он взял Мина за шкварник и поволок к себе домой. Юнги-то терять всё равно было нечего, вот он и согласился. По дороге в машине выяснилось, что Хосоку двадцать пять, и у него есть целая сеть небольших кафешек. Юн презрительно фыркнул тогда «очередной богач» и отвернулся в сторону окна. Хосок «очередным богачом» не оказался. С тех самых пор Чон взял негласную опеку над Юнги. Отрыл где-то его номер телефона, узнал его адрес, в общем, прилип он так к нему основательно. Юнги сначала делал вид, что не видит Хосока в упор, он только единожды смог вымолвить жалкое «спасибо» за предоставленный ночлег, но после надёжно от него отгородился, а Чон оказался парнем обаятельным и находчивым, поэтому как-то сразу умудрился засесть в голове Юнги.

***

Хосок приветливо улыбнулся и махнул рукой сбежавшему школьнику, а тот поспешил к парню, на ходу расстегивая чёрную куртку. Они всегда обычно сидели именно за этим столиком, поэтому он негласно принадлежал только им, официанты даже не садили гостей за него, ведь он всегда был забронирован. — Привет, Юнни, — Чон солнечно улыбнулся. Он готов был перегнуться через стол и потрепать младшего по волосам, но делать этого не спешил, потому что серьезный Юнги похож был на злобного пса, который готов был вот-вот откусить руку. — Привет, хён. Я тебе миллион раз говорил не называть меня так! — Мину не нравилось, когда нарушают правила, но мужчине было всё нипочëм, поэтому он продолжил солнечно улыбаться. — Да, ладно. Не будь таким серьёзным. Как дела? Что нового в школе? Что вытворяет отец? — Хосок отпил из кружки чёрный бергамотовый чай, Юнги даже не нужно было заглядывать в чашку, чтобы узнать её содержимое. Он настолько привык к привычкам, поведению, особенностям — ко всему Чону, который почему-то всё продолжал казаться странным. Он банально не мог относиться к Юнги так хорошо. Не должен был. Но Чон всё продолжал эту странную дружбу. Однажды он удивил Юна ещё больше, чем обычно — Хосок заявился к нему домой. Вот так просто и без предупреждения, он тогда здорово поставил отца на место, а матери прочитал поучительную лекцию, а потом забрал Юна к себе на неделю. — Я выгнал его, хён. Вчера. Он перешёл все видимые границы, — Юнги умолк, когда к столику подошёл официант с подносом с едой. Парень говорил хрипло и немного, он не любил вот так вываливать свои проблемы на Хосока, скорее он старался всевозможными способами его отгородить от себя, потому что Чон не из его круга, Юнги дворняжка по сравнению с гладкошерстным доберманом. У Хосока манеры, осанка, дорогие шмотки, крутая тачка, бизнес и квартира в центре города, Юнги, конечно, тоже не был обделен манерами, но вечно опущенные плечи и дешёвые вещи выдавали все их различия сразу же. — Давно пора было. Этот человек потерян, Юнни, — ели молча, прожевывая пищу медленно и задумчиво. Юнги не спешил развивать тему разговора, а Хосок не пытался, подозревая, что парню и без него хреново. Когда в окне стал отражаться жёлтый свет фонарей, Юн опомнился, вставая из-за стола. — Мне пора. Подбросишь? — Чон только привычно кивнул. Мин Юнги не был его проблемой, Хосоку даже не жалко было отдать ему последнее, только бы Юну было хоть капельку лучше. Чон Хосок ненавидел несправедливость, его сердце и разум всегда ему упорно твердили, что так не должно быть, люди не должны быть такими разными, но различия всё находились. С каждым годом всё больше и больше, а когда Хосок встретил Юнги, он вдруг подумал, что Мин похож на беспризорную побитую собаку, настолько измученную жизнью, что хотелось поскорей её усыпить. Чон с того дня решил построить из себя героя пару недель, но этот парнишка оказался настолько занимательным, что уйти от него было просто невозможно.

***

Юнги хотел курить, но Чон строго-настрого запрещал делать это в его машине, поэтому, закатив глаза, Мин терпел, представляя, что совсем скоро он сможет выйти из машины и затянутся. Наверное, это был его единственный выход хоть как-то отвлечься от прогнившей действительности, ведь больше не помогало ничего. Юнги любил этот дым: сизый и густой. Он проникал в лёгкие и обжигал собой все внутренности, притуплял все чувства, уничтожал ненависть и злость. Юнги ненавидел ненависть. Как абсурдно. Он чувствовал, что она копошится в его лёгких, готовясь пробить диафрагму и вынырнуть через глотку с ошметками крови, поэтому Юн наносил удар первым — он душил её клубами сизого дыма. Горького, но одновременно сладкого. Вкусом жженого сахара он оставался на языке, Юнги справедливо считал, что такова на вкус победа. Мин Юнги обожал этот дым. Он заставлял глаза слезиться, и на миг картинка становилась такой приятно-размытой, словно смотришь в отражение в беспокойной воде. Юнги понимал, что этот дым его убивает, но отказаться от него было бы самой большой ошибкой в его жизни. Чон притормозил, свет рядом стоящего фонаря упал прямо на лобовое стекло, ослепляя парня. Юнги вывалился из машины, залезая в карман куртки рукой: одержимость дымом смертельно опасна для него, но он продолжает шарить в глубоком кармане, ищя зажигалку. Хосок успевает найти свою вперед. Он уже закурил, красный огонек сигареты светится в полутемноте. Юнги его глаз почти не видит, только поганый красный огонек, Чон заграждает собой свет фонаря. Юнги морщится, ощущая горькость фитиля разбитой губой. Он чувствует запах табака и спасительного дыма. Становится легче. Размытый мир кажется правильным, а мозг мигом отключается. Когда Юнги чувствует влажные губы Хосока на своих — сухих и разбитых, он теряется, держа сигарету между пальцев. Дым окутал его сознание плотной пеленой, а Чон воспользовался преимуществом, осуществляя давно задуманное. Губы у него горькие, пропитанные дымом и бергамотом, смесь убийственная. Юнги точно кто-то выстрелил в голову в упор, потому что мозги кашицей расплылись где-то по асфальту. Руки и ноги слушаться не хотели, и когда Чон наконец его отпустил, Юн чуть было не повалился на землю. Он не сказал ни слова, только торопливо выкинул истлевшую сигарету и кивнул головой в знак прощания. Чон хвостиком поплелся за ним. — Слышал, что Клан убил на этой неделе четверых полицейских. Этот город сидит на пороховой бочке, — именно так ответил на немой вопрос Мина: «Какого хера ты за мной идешь?» Хосок. Юнги оскорбился, почему это Чон считает, что он не может постоять за себя. Но, отбросив эти мысли, Мин поплелся дальше, желая поскорее отделаться от Хосока и от странного чувства в лёгких. — Этот город когда-нибудь к этому должен был прийти, — решает сказать Юн прежде, чем зайти в подъезд. Ступая по ступенькам наугад, он машинально поворачивает к двери, открывая её своим ключом. Юнги забывает о Хосоке, который статуей застыл на пороге, и его странных поступках, забывает о Клане, забывает о дыме. Он лишь хочет поскорее увидеть маму и лечь спать, ведь во сне не надо думать ни о чем. Грязные кроссовки остались валяться в углу, Юнги шаркающими шагами прошёл в комнату. Он застал женщину, лежащей на диване. На её голове было влажное полотенце. Мать спала. Юнги положил теплую ладонь на холодный лоб, прикасаясь губами к её щеке. Он встал, решая, что не стоит будить измученную женщину. И, когда Юн вышел в коридор, его глаза округлились, а лоб нахмурился. Он посмотрел на Хосока и, схватившись за дверной косяк, развернулся. Носки заскользили по холодному полу. Упав на колени перед кроватью, он долго прислушивался к дыханию, старался пальцами нащупать сердцебиение, но, поняв, что мать не дышит, Юнги начал трясти её за плечи, умоляя очнутся. Осунувшееся лицо женщины оставалось спокойным. Юнги кричал и впервые плакал. Он чувствовал, что её тело давно остыло и окоченело, полотенце было полностью сухим. — Мам, мам, мам, — утыкаясь красным носом ей в шею, кричал Юнги, открывая рот словно рыба, выброшенная на берег. Он, кажется, слышал, как с треском ломается стена вместе с его ребрами. Сжимая в руках холодное покрывало, он прижимал её тело к себе, стараясь согреть. Хосок вызвал скорую, на грани сознания Юн слышал его телефонный разговор. Юнги сжимал бледные ладошки в своих руках, целовал синюшное лицо и молил, чтобы весь этот день оказался сном. Скорая приехала через десять минут. Врачи, конечно, не смогли бы ничего сделать. Чон хватал Юнги за плечи, умоляя, чтобы тот прекратил, но Мин, стоя на коленях проклинал врачей, которые не смогли ничего сделать. Разозлëнный и измученный своей же истерикой, он провалился в тревожный нездоровый сон после двух успокоительных уколов, свернувшись калачиком возле маминой кровати, сжимая в кулаке сухое полотенце.

***

Мин Юнги. Время смерти — 10:23, причина — отек головного мозга. Чон Хосок стоял возле одинокой могилы с небольшим букетом белых лилий. Низко опустив голову, мужчина в чёрном костюме почти плакал, смотря на бело-пепельные волосы Юнги. Мин Юнги думал, что он умер. Врачи констатировали не смерть мамы, а его личную. Сердце, казалось, больше не билось, только клубы сизого дыма окутывали его. Юн стоял на коленях. Он плакал, проклиная себя. Он ушел из дома в 10:15, стараясь прогулять несколько первых уроков. Юнги мог хотя бы вернуться за какой-нибудь забытой вещью, но он не стал. Парень шел вперёд, забывая о больной маме и думая только о своих проблемах. За его спиной в это время умирал самый родной человек. Юнги впервые так явно ощутил пустоту внутри себя, хотя до этого времени он и так думал, что абсолютно пуст, теперь же оказалось, что у него не осталось ровным счётом ничего. Тучи продолжали ровным серым слоем закрывать всё голубое небо над головой. Юнги почему-то думал, что небу точно также хреново как и ему. Липкая земля под коленями уже давно оставила грязные разводы на черном костюме, но Мин продолжал стоять. Он отдавал дань памяти и бесконечного уважения своей маме, которая пережила слишком многое, чтобы умереть вот так… глупо и бесполезно. Накрапывал дождь. Жирными тяжёлыми каплями он стучал по асфальту, капли задерживались на редкой листве, с пепельно-грязных волос стекали целые ручейки за шиворот. Парень, без всяких сомнений, простоял бы там ещё целую вечность, если бы не Хосок, который вовремя поднял его на ноги и уволок в собственную машину. Юнги было дико от осознания того, что на мамины похороны никто не пришел. Даже отец. Изводивший её мужик, который бесконечное количество раз доводил её до истерик, который бил её ни за что, который, в конце концов, убил её. Потребность в ядовитом дыме возросла в несколько раз. Пугающую пустоту хотелось чем-то заполнить. Юнги иного способа не знал, поэтому прикурил прямо в машине, крепко затягиваясь горькой сигаретой. Боль, казалось, на секунду притупилась, её заменил спазм лёгких. Юн не мог дышать. Загрязненный воздух города не хотел проходить через пазухи, он застревал в глотке и рвался наружу. Пытаясь проглотить непонятный ком, Юнги закашлялся, стараясь не выплюнуть все внутренние органы. Спустя ещё пару тяжёлых затяжек сигарета полетела в открытое окно. Машина заглатывала ленту пустой дороги и мерно двигалась в сторону знакомого и ненавистного района. Откинувшись на спинку сидения, Юнги подумал, что лучше было бы затянуться до смерти. Город стал ещё более противным, краски и вовсе притупились, а люди стали подозрительно противными. В серых коробках не жили по-одному, там жили семьи, Юнги же остался совершенно один. Они ехали в тишине, Хосок втайне прислушивался к дыханию Мина, а Юнги думал о смерти. На западе тонкой полосой над самым горизонтом был виден малиново-красный закат.