smoke

Обещаю, я стану лучше…

Юнги бесцельно жил день за днём, бездумно бросая взгляды на настенные часы в своей комнате. Прошел месяц, в квартире было отвратно пусто. Его слова эхом отражались от стен, если вдруг он решал поговорить сам с собой вслух. Мин никогда не думал, что начнет баловаться такими разговорами. Начал. Втянулся так, что стал отвечать невидимому собеседнику на несуществующие вопросы. Юнги подумывал, что сходит с ума. Хотелось провалиться под землю от своего безделья и беспомощности, вот только земля продолжала крепко держать его.

***

Он никогда не думал, что однажды ночью ему станет до одури плохо: лёгкие заливала чернильная жидкость, а глаза закатывались наверх, оставляя лишь белое глазное яблоко. Юнги задыхался. Практически каждую ночь он чувствовал, что липкая жижа с запахом бензина и дыма наполняла его лёгкие, заставляя просыпаться в холодном поту. Его мелко трясло, а сердце билось словно сумасшедшее. Оно сокращалось так сильно, что Мин слышал стук о его собственные ребра. Руки до посинения сжимались в кулаки, а пальцы на ногах скрючивались. На висках выступал пот, отчего взлохмаченные пепельно-белые волосы становились мокрыми сосульками. Ночная футболка липла к спине, одеяло сбивалось в одну большую кучу. Чернильная жидкость подступала к горлу, оставляя на языке настойчивый привкус угля и раскаленного железа, Юн мешал струйкам катиться по губам и горлу, поэтому чернота шла носом, забивая пазухи. Мин не мог дышать. Юн так и не понял, сон это или нет. Он не боялся ложиться спать, если очередной кошмар разбудит его, и Юну будет страшно, значит он до сих пор жив. Только страх перед ночью делал его живым. У Юнги не оставалось больше выбора.

***

Проблемы со всех сторон валились на него в таких объемах, что он просто не знал, что делать. Юнги был рассудительным и серьезным для своих лет, но решать все проблемы самостоятельно он ещё просто не мог. Первой из списка была вычеркнута школа, так как Юнги просто-напросто перестал посещать занятия. Он ходил первую неделю после смерти мамы, как в воду опущенный, а потом одноклассник сделал роковую ошибку — начал приставать к разозленному своей беспомощностью и подавленному горем Юнги. Юн не сдержался, он бы убил несчастного школьника, если бы их не разняли вовремя, но Мин не жалел. Ни капли. Он всë больше понимал, что люди скорее похожи на животных, которые действуют по стадному закону — куда пойдет одна тупая корова, туда пойдут и остальные. Мину не давали больше учиться в школе, он решил освободить их от своего общества. Следующим был Хосок. Чон приходил каждый день, Юнги это знал. Он поначалу писал сообщения: «Юнни, открой», «Позвони мне», «Все в порядке?», «Я волнуюсь». Последнее было: «Как отойдешь — позвони. Я буду ждать» Но это совсем не означало, что Хосок отстал от него. Он приезжал каждый день, стоял какое-то время под дверью, отставлял еду, а потом уезжал. Чон был настойчивым, но Юнги просто не мог пока открыть ему эту чёртову дверь. У него не было времени и сил разбираться в отношениях с Хосоком. Ему бы самому на плаву удержаться. На Юнги навалилась работа: он вкалывал по пятнадцать часов в день, не жалея себя, чтобы хоть немного заработать и разобраться с частью долгов, которые теперь автоматически перешли на него. Пока только соседи спрашивали об уплате, но Юн знал, что это лишь десятая часть всего долга. За остальными деньгами приходили обычно более серьезные организации, которые «вежливо» просили побыстрее расплатиться. В их семье не было принято говорить о деньгах, а тем более, о долгах, поэтому Юн так и не знал, откуда взялась большая их часть. Мать ему никогда не говорила, она только благодарно кивала головой, когда принимала деньги, принесенные Юнги, и скрывалась в своей комнате, чтобы положить их в укромное место, а чуть позже отдать нужным людям. Мин не один раз видел этих людей, и он, будучи совсем неглупым мальчиком, прекрасно понимал из какой банды эти люди. Юнги открыто называл Клан мафией. Он не стеснялся и не скупился на такие выражения, хотя прекрасно понимал, что за это может и не вернуться когда-нибудь с обыкновенной прогулки.

***

Клан появился в их городке относительно недавно, не больше двадцати лет назад. Юн не знал, откуда взялось это странное название у банды: то ли люди его придумали и пустили слух, то ли сама банда дала себе такое имя. Все поначалу думали, что это лишь маленькая преступная группировка, которая распадëтся после первой же облавы. Не распалась. Клан всё держался на поверхности, хватаясь за любую удобную возможность прикончить какого-нибудь копа, который вышел на их след. Численность группировки росла на глазах, под их влияние попадали клубы, притоны, даже магазины. Постепенно их власть росла, вместе с богатством. Никто не знал, кто именно стоит на самом верху в иерархии Клана, но все знали, что «большой босс» живёт точно в этом городе. Все видели только мелких шестерок, распространяющих лёгкие наркотики в грязных переулках, но сколько бы полиция их не ловила, появлялись новые люди. Они обычно никак не помогали в расследовании этого запутанного дела, потому что шестерки сами не знали и не видели своего босса, слишком странно было бы ему самому со всем этим разбираться. Мафия, как называл её только Юнги, настолько сильно просочилась в жизнь горожан, что все просто-напросто перестали замечать это присутствие, которое больше напоминало присосавшегося паразита. Мин видел, что город болен. Артерии-улицы были переполнены чернеющей повсюду жижей бензина, стены вечно исписаны граффити, парки-лëгкие давно погребены под слоем асфальта. Казалось, что так сейчас выглядит любой большой город, но Юн прекрасно знал, что это не так. Их город отличался, и эта особенность Юнги когда-нибудь доконает. Мин знал, что бесполезно спасать тонущего человека, если он не хочет быть спасенным, но спасти город хотелось, хотя он совсем не желал спасения. Юнги видел лишь грязь и обреченность. Он давно заметил, что восемьдесят процентов горожан находятся под колпаком Клана, остальные же двадцать уже умирали где-то от передоза или алкогольного отравления. Полиция, конечно, старалась, но только за этот год были убиты пятьдесят человек из их отрядов, поэтому Юнги уже сомневался в том, что копы могут хоть как-то помочь. Клан участвовал практически во всех смертях, что происходили в этом городе: передозировка, которая наступала из-за наркотиков, распространенных бандитами из Клана, смертельное венерическое заболевание, подхваченное в одном из притонов, которым руководит Клан, убийство в ходе ограбления, которое спланировано было тоже Кланом… Везде Клан, Клан, Клан. Юнги, наверное, единственный понимал, что во всех бедах этого города виноват проклятый Клан, но одному гору не сдвинуть. Найти босса мафии — одно дело, убить его — совсем другое, но даже если кто-то осмелится провернуть такое убийство, на тёплое место придет другой, и кто знает, что тогда изменится.

***

Мин Юнги желал лишь глотнуть свежего воздуха, не отравленного городскими промыслами. Он хотел увидеть изумрудно-зеленую летнюю траву, которая обязательно была бы вся в росе, иссиня-черное ночное небо теплой ночи; розовые ветви деревьев, окрашенные закатными лучами солнца. Юн хотел видеть жизнь. Настоящую и струящуюся. Такую, которая утекала бы сквозь пальцы золотым песком, наполняя каждый день необъяснимым вдохновением. Сейчас же жизнь проходила через ладони черно-серым дымом, рассеиваясь в воздухе. У Мина не было радостных воспоминаний, и он уверен, что их здесь не было абсолютно ни у кого. Никто не видел настоящую жизнь в этом городе, потому что все жители даже не жили. Юн хотел черпать вдохновение из жизни и глупой радости чему-то хорошему, приходилось черпать его из боли, потому что Юнги просто-напросто не знал других чувств. Он помнил свое единственное день рождение в семь лет, тогда ему надарили кучу подарков, на праздник пришло много друзей, а мама с папой весь день были рядом, но парень не чувствует радости. Только горький осадок на языке от размытых воспоминаний десятилетней давности.

***

Юнги было больно душевно, но он не пил. Он никогда не повторил бы ошибок своего родного отца — уж слишком свеж был его образ перед глазами. Мин вечерами курил в открытое окно, стряхивая пепел на подоконник, он вслушивался в шум города и старался увидеть закат сквозь плотный слой вечерних туч. Он подолгу сидел просто так: смотрел в окно или рассматривал свои руки, слушал гул машин и ругань соседей, думал о чем-то совершенно отдаленном, Юн такие мысли обычно не запоминал — они роились в голове огромной тучей, хватали какие-то обломки воспоминаний, проникнув глубоко в сознание, они старались Мина в чем-то убедить. Но Юнги все не поддавался их воздействию. Пустые серо-голубые стены стали привлекать внимание. Выцветшие за столько лет обои и краска местами отходили от стен, являя затуманенному взору парня голый бетон. Юн подмечал маленькие трещинки на белых тарелках, царапины на коричневом полу, скрип несмазанных дверных петель. Казалось, что он видит абсолютно всё: любое изменение и неточность, он запоминал все детали, стараясь не упустить. Если бы Юн умел рисовать, он обязательно содрал бы обои и написал бы что-то действительно стоящее, превращая серые стены в жизнь, он хотя бы попытался бы вдохнуть в них жизнь. Юнги думал так, только когда накатывало. Он чувствовал, что все его нерастраченное вдохновение сочиться через глотку, оно могло быть выблевано долбаной радугой с примесью бензина на старый пол, но Юнги крепко держался. Он чувствовал, что боль хочет выйти наружу чем-то действительно хорошим, но у нее это все никак не выходило. Боль ведь в принципе не может быть чем-то хорошим. Она разъедает, разрушает все вокруг, обливая кислотой внутренности. Боль однозначно не может быть хорошей. Приятной боли не бывает. Не стоит ее так идеализировать. Юнги лучше всех знал боль, он больше всех был с ней знаком. Сначала он видел ее в маминых глазах, потом в серьезных ударах отца, в морде бродячей собаки, в людях, в одноклассниках, на кладбище… в отражении в зеркале. Она была повсюду, тенью следовала по пятам, незаметно привязываясь к каждому. От Юна она так и не отстала. А сейчас она вдруг решила, что может стать чем-то хорошим. Бред. Из волка не сделать ручного котенка. Зверь будет продолжать рвать когтями и клыками обои, портить мебель и кидаться на прохожих, срываясь со своего поводка. Юнги так устал видеть лик боли перед собой каждый гребаный день. Он хотел сменить соседа. Жить с ней бок о бок было самым ужасным во всей его сознательной жизни. Он видел, что ее тень всегда рядом, она таиться в самых темных углах дома, а потом выпрыгивает и сбивает с ног. Сейчас Юнги чувствует, что его уложили на лопатки, крепко прижимая голой кожей к полу. Он устал с ней бороться, но и примириться так и не смог.

***

В среду или четверг… Юнги перестал следить за днями недели, он даже не помнил точно числа, но вроде бы в среду вечером приехал Хосок. Мин сидел напротив окна на кухне и снова пытался увидеть закат, но вместо него пришлось смотреть на подъезжающую машину Чона. И Юн поймал себя на мысли, что он слишком давно его не видел. Он скучал по общению с ним, по его улыбке, по глупым шуточкам и по укорочено-ласковому Юнни. Хосок был ему близок. В конце концов, он смог пробить себе дорогу к сердцу Юнги. Мин жадно следил за каждым его жестом, Чон поправил волосы, бросил взгляд на окно, но, не увидев света и силуэта Юнги, тут же отвел взгляд. Он закрыл машину, сжимая тонкими пальцами правой руки большой пакет. Наверняка для Юна, хотя нет — точно для него. Хлопнула подъездная дверь. Парень, казалось, слышит скрип мелких камней и пыли под дорогой подошвой ботинок Чона. Не стоит, наверное, скрывать, что Юнги очень хотел увидеть Хосока. Чона было не исправить, Мин колол его своими иголками, протыкая нежную кожу ладоней, а Хосок все возвращался, стараясь погладить… приручить. Чон на крючке, хотя они оба на крючке, стараются вырваться и убежать, но при этом тянуться друг к другу с бешеным упрямством. Юнги не хочет отпускать своего хёна, поэтому держит возле себя, а Хосок, чувствуя явное давление и привязанность, старается вырваться, но постоянно возвращается, попадая в капкан. Юнги уже даже не смешно. Они играют в догонялки. Был слышен глухой и слабый стук в дверь. Стук, лишенный какой-то слепой надежды. Чон устал. Юнги видел это в его жестах, когда-нибудь он перестанет приходить. Юнги знал и это. Для Хосока обязательно найдется кто-то повеселей, посимпатичней, поразговорчивей, и это будет полная противоположность Юна. Мин это примет, они не должны были даже встретиться с Хосоком, все их общение было слишком большой ошибкой. Больная привязанность друг к другу, неправильная. Такой существовать не должно. Они слишком разные. Босыми ногами по полу. Словно кот. Ступает неслышно и мягко, держит равновесие и медленно подходит к заветной цели. Прямо там, в нескольких шагах от него за прочной поверхностью входной двери стоит Чон, опустив низко голову. Он ждет. Ждет Юнги. В подъезде темно, поэтому его лица не видно, Мин лишь краем глаза ухватил красный огонек сигареты, которая медленно тлела меж его пальцев. — Давай, Юнни, открой, — шепчет Чон, не зная, что Юнни прекрасно его слышит и стоит совсем рядом, прислонившись лбом к холодной поверхности двери. Голос родной, знакомый и теплый, правда вся обычная веселость куда-то из него исчезла. Виновен в этом Юнги. Мин с силой сжимает дверную ручку, слепо поворачивает ее, забывая, что дверь закрыта на два замка, и просто так она не откроется. Дурацкая попытка впустить Хосока провалилась. — Юнни. Это ты? — совсем тихо, но без былой обреченности. Юнги совсем забыл, что Хосок прекрасно видел его этот маневр. Вся кошачья осторожность покатилась в тартарары. Мин вздрагивает, осознавая, что Чон практически общается конкретно с ним, а не с дверью, но ответить Юн не может — язык прилип к небу, в горле пересохло. Он наплевал на все свои принципы, сам не знает почему, покорно открывает дверь с протяжным скрипом, медленно поворачивая металлическую ручку. Теперь из-за абсолютной темноты лица Хосока так и не видно, но Юнги чувствует его всего: дымный ядреный запах, смешанный с парфюмом, мятное дыхание (давняя привычка Чона — зажевывать жвачку) и тепло. Мину, кажется, даже не нужен свет, потому что он прекрасно может описать Хосока и без него. Юнги стоит в дверном проеме, опираясь рукой о косяк, а Чон не двигается вообще. Видимо, он пребывал в шоке от того, что Мин послушался его. Как-то резко пахнуло знакомым теплом, Юн даже не понял половины происходящего, но он слышал где-то на периферии сознания, что пакет звучно упал на пол, сам он был оттеснен вглубь коридора, а Чон крепко прижимался к нему, обнимая руками. Юнги мерз. Мерз все это время, и только сейчас он почувствовал, что ноги и руки покалывает мелкими иголочками тепла, которое определенно исходит от Хосока. Юн чувствует, что пол обжигающе-холодный, поэтому поджимает на ногах пальцы, сгребая в кулаки теплую куртку Чона на спине. Он утыкается носом ему в плечо и почему-то плачет, совсем не от радости, скорее от бесконечной боли. — Ты, — еле выговаривает Юнги, стараясь не заикаться. — Почему ты продолжаешь приходить сюда. Зачем ты прыгаешь за мной на самое дно, когда я пытаюсь оставить тебя на берегу? Почему ты такой хён? — уже кричит измученный парень, бьет кулаками его по спине, стараясь освободиться из приятных теплых объятий. Это как наркотик, вызывает привыкание. Юнги уже успел втянуться, он не хочет быть зависимым от Чона и его глупой доброты. — Я кидаю в тебя камни, а ты все возвращаешься. Как побитая бездомная собака, — последнюю фразу Юн говорит с особой жестокостью, выплевывая каждое слово, а Чон упрямо стоит, особо даже не вслушиваясь в слова младшего. Надоело, надоело, надоело. Юнги все это надоело. Почему он пытается спасти кого-то, но у него все не получается, хотя он мог бы и подумать о собственной шкуре, ведь сам медленно начинает рассыпаться на мелкие осколки. Что ж, если Хосок не хочет быть спасенным, значит он утонет вместе с Юнги. Так думал сам Мин, но парень не видел всей картины, и поэтому не знал, что Чон уже давным-давно ждет его на дне.

***

Чон сидел у его ног, вслушиваясь в беспокойный бег пальцев по клавишам. В открытое окно проникал ночной воздух, раздувая белые занавески. Хосок больше так ничего и не сказал, он только хватался пальцами за живое тело Юнги и старался унять внутреннюю радость, которая переполняла его, потому что два месяца разлуки — это слишком долго. Юнги сначала позволил привыкнуть к себе, а потом оборвал все связи, ссылаясь на какое-то спасение. Это было слишком эгоистично, по мнению Хосока, но забыв про это надолго, он продолжал вдыхать запах Юна, упиваясь им сполна. Юнги играл беспокойно. Искусство больше не казалось искусством. Музыка сломалась, треснула, рассыпалась. Серебряной пылью разлетелась по полупустой комнате, вылетая в открытое окно, она смешалась со мраком промозглой ноябрьской ночи. Юнги не хотел собирать ее по крупицам, поэтому бил наобум, попадая наугад, играя траурно-печальную мелодию. Он пробовал, старался забыться и найти себя в музыке, притупить ноющую боль, присыпать рану песком нот, но ему не удавалось. Музыка ломалась в его руках, рассыпаясь на глазах. Искусство больше не было искусством. Мин потерял свой талант. Паника захватывала его каждый раз, накатывала волной, душила собой, заставляя биться головой о стену, и Юн готов был это делать. Но он нашел другой выход — бил по черно-белым клавишам, неустанно и совсем неправильно. Крючки-пальцы начинали болеть от такого усердия, а осанка, к которой Мин себя с трудом приучил, давила на позвоночник, заставляя спину выгибаться колесом. Подушечки пальцев все били и били, а потом наступал тот самый переломный момент, когда само пианино не выдерживало такого напора, поэтому спешило дать сдачи безумному мальчишке. Перевязанные бинтом и заклеенные пластырем пальцы ныли и болели. Еще вчера на белых клавишах ярко проступали красные отпечатки пальцев Юнги, но сейчас пианино блестело чистотой, и Хосок наслаждался какой-никакой, но мелодией. Юн стирал все улики, уничтожал доказательства, никто не должен был знать о его психическом состоянии. Чон придет в ужас, если узнает, что Мин вчера смог остановиться лишь в три часа ночи, когда почувствовал, что пальцы начали невыносимо ныть, и кровь стала заливать собой совсем маленькие щелки между клавишами. Хосок слушал его как завороженный. Он наклонил беспокойную голову и уложил ее на бедро Юна, доверительно прижимаясь к младшему щекой. Чон внутренне осознавал, что Юнги сломлен, музыка выдавала его с головой. Она была слишком беспокойна, мелодия словно трещала по швам. Но она продолжала оставаться прекрасной. Искусство нельзя было сломить, но вот Мин этого никак не мог понять.

***

Пыльца светлых воспоминаний о беспокойной музыке выветрилась слишком быстро. Окна были надежно закрыты, поэтому сумерки плотно заняли все свободное пространство комнат. Юнги лежал на боку, спокойно рассматривая пляшущие тени на стене, Хосок дышал ему в затылок. Близость Чона его нисколько не пугала, старший был слишком теплым и светлым, поэтому Юн просто не мог его бояться. Хосок не давал поводов. Жаркое мятное дыхание било маленьким молоточком чуть ниже затылка, оно разворотило копну светлых волос, пробираясь к самой коже. Большая теплая ладонь крепко прижимала к себе. Хосок был слишком странным, и Юнги его определенно не понимал. Мин готов был повторять это тысячу раз. И сейчас, когда ночное небо плотно окутывало город, Юн вновь задумался о странном парне или мужчине, который теперь лежит в его постели. Он появился словно из ниоткуда, вырос из-под земли, прилипая к Юнги точно пиявка. Почему именно он? Почему Чон Хосок покорил его? Он заставил Мина раскрыться, довериться, подпустить к себе странного парня. До Юнги медленно доходило осознание того, что он привык. Привязался, мать его. Не смог оттолкнуть в нужное время, а Чон только этого и ждал — подобрался еще ближе и прочно расположился рядом с Юном. Юнги больше без него не сможет, дураку понятно, что Мин слепо будет идти следом за Хосоком, доверительно укладывая голову на плечо старшему холодными ночами.

***

За окном звонко дождь бил жирными каплями по асфальту, лужи росли на глазах. Хосок встал рано, пытаясь найти взглядом Юнги, но младший уже сидел в полном одиночестве на кухне. Чон выпил чашку горячего кофе, сходил в душ, крепко обнял Юна, а перед самым уходом поцеловал парня в лоб, укутывая в своих объятьях. Мин не сопротивлялся ни капли, только хватался за свитер Чона, стараясь не упасть от обжигающего порой тепла, что приносил с собой Хосок. Чон коснулся сухими губами бледного лба почти невесомо, оставил невидимый след и ушел, прощаясь совсем ненадолго. Он обещал вернуться вечером, но оба знали, что их встреча может и не состояться. Юнги почти был уверен, что не откроет. Снова. Хосок победил его в этот раз, но Мин просто так не сдастся. Чон будет упрямо долбиться в его дверь и оставлять еду на пороге. Снова. Мин закроется в себе. Снова. Оттого этот поцелуй казался сладким и усыпляющим. Юнги малодушно думал, что он последний. Не ошибся. Проведенные часы вместе были лишь затравкой или подарком, но Юн считал, что этого точно больше не повторится. Чон весело с ним попрощался, повторяя несколько раз, что обязательно вернется вечером, на что Юнги живо кивал, показывая воодушевленность. Хосок вернуться так и не успел…

***

Когда первые фонари начали зажигаться, в дверь раздался тихий стук. Мин, сидевший у окна, не увидел знакомой машины, поэтому поспешил проверить позднего гостя. Стучал отец. Юнги зло отпрянул от двери, сжимая челюсть. Как он посмел заявиться в этот дом? Как посмел так нагло постучать в эти двери? Как он посмел показаться на глаза самому Юнги? Мин был зол, он готов был швырнуть в отца что-нибудь тяжелое, чтобы одним ударом уложить его на лопатки, а потом добить. Юн вывезет тело куда-нибудь подальше и закопает, как бездомную собаку. По нему никто не будет плакать, и это даже в какой-то степени будет справедливо. Но, справившись с первой волной своей ярости, Юнги открыл, ненавидящим взглядом сверля отца. Мужчина не сказал ни слова, только отошел немного в сторону, пропуская вперед двух амбалов, которые пригибая свои головы, вошли в двери. Юн отшатнулся, не понимая ситуации вообще, а отец стоял за спинами двух мужчин, заинтересованно поглядывая через их плечи. — Можете забрать все ценное из этого дома. Я надеюсь, что это погасит хотя бы малый процент всего долга, — мужчины переглянулись и разбрелись по разным комнатам, вводя Юнги в ступор. Что делать? Кому звонить? Сообщить в полицию, что его грабит собственный отец? Бред. Загребут в психушку. — Издеваешься? Нахрена приперся сюда? Мало тебе было в прошлый раз? — Юнги почти кричал, он готов был разбить отцу голову, а потом долго смотреть, как кровь вытекает на пол. — Пусть заберут хотя бы технику, иначе они не оставят нас в покое. Где мать? — небрежно спросил мужчина, осматривая обстановку квартиры, в которой он еще жил два месяца назад. — Как ты смеешь говорить со мной о ней? Как ты вообще смеешь приходить сюда? Это ты ее убил, это ты оставил меня совершенно одного, свесив все долги на меня — подростка, которому бы учиться в школе и таскаться с девчонками, а не вкалывать сутки напролет на работе. Проваливай и дружков своих забирай! — глаза Юна наполнились слезами, но влажная дорожка не успела расчертить бледную щеку, потому что из комнат вылезли амбалы с пустыми руками. Отец все неверяще смотрел куда-то в пол и бесшумно шевелил полными губами. — Вы ничего не возьмете? — Юнги уже не был в шоке от новости о смерти мамы, поэтому пришел в себя намного быстрее, чем отец. Мужчина с черными волосами покачал головой и ехидно улыбнулся. — Боссу не нужен этот бесполезный дешевый хлам. Он лишь просил убедиться, что не будет лишних свидетелей, — и в этот момент Юн подумал, что его сейчас и пристрелят. — Мы договаривались с ним. Вы должны забрать кое-какую технику и мебель в уплату долга, — вставил свое слово отец. — Боссу не нужен дешевый хлам, — повторил мужчина. — Ему нужен мальчишка, — и Юн не успел даже среагировать и хотя бы побежать, он был схвачен под руки. Сквозь какую-то белую пелену он слышал, что отец ругается матом и велит отпустить его ребенка, но амбалы не повинуются. Один натягивает на голову Мина вонючий мешок, а второй, кажется, отталкивает отца, потому что крик его затихает и слышится глухой удар тела об пол. Юнги сам не понимает, что конкретно происходит, потому что ткань мешка все сильнее вжимается в его лицо. И то ли мешок чем-то пропитан, то ли у Юнги начинается паранойя, но он чувствует, словно ткань начинает его душить. У Мина закатываются глаза, оставляя лишь белок, а потом он отключается, обмякая в руках одного из мужчин.