smoke

Юнги, кажется, впервые за долгое время боится. Чонгук слишком большой, его не обогнуть и не оббежать, он заполняет собой всю комнату — пугает и загоняет в угол, а потом этим только и наслаждается. Мин в этот раз не охотник, он — жертва, которую умело поймали. Сейчас только поиграются, а после снимут тонкую шкурку живьем. Чон подходит ближе, четко отмеряет шаги, ступает совсем бесшумно, чтобы Юнги не напугать раньше времени, чтобы подобраться поближе и запах чистого страха вдохнуть. А то, что Юнги его боится, Чонгук даже не сомневается. Страх пахнет. Пахнет гарью и слезами, а еще отчаянием — чистым, ничем не прикрытым. Такое отчаяние бывает, когда человек понимает, что все кончено, что бороться больше не за что, что надежда уже потеряна. Оно появляется перед смертью, выходит из своего надежного укрытия, давит на человека своей тяжестью, чтобы смерть поскорее его забрала. Отчаяние, в какой-то мере, даже опаснее самой Смерти. Ведь она действует тихо — протягивает молча костлявую руку, забирает все мучения и уводит за собой. Нет ни угрызений совести, ни посторонних мыслей. — Почему же ты бежишь от меня, как от огня? — Юнги и сам на этот вопрос ответить бы не смог. Рядом с Чонгуком всегда страшно, он словно забирает все позитивные эмоции себе, питается ими, а сам делится только страхом и болью. Чон ненормальный — он надвигается грозовой тучей, сильным ураганом, диким тигром. Он готов осуществить твои самые страшные видения и фантазии, потому что ему это удовольствие принесет. Чонгук ненормальный, Мин в этом уже не сомневается. В том, что он человек — тоже. Когда позади оказывается холодная твердая стена, Юнги ощутимо вздрагивает. Шелковая черная рубашка совсем от холода не спасает, она только к коже прилипает, по стене скользит и ненавязчиво скатывается с одного плеча. Юнги морщится от холода или страха — сам никак не поймет. Чонгук совсем близко, в темноте гостиной он скрываться умеет ловко, но горящие красным глаза не увидеть сложно. Словно адское пламя в них пляшет, словно горячая лава разливается по некогда коричневой радужке, словно реки крови в них бегут — глаза Чонгука — самая страшная вещь, которую когда-либо Мин Юнги видел. Они снятся младенцам в кошмарах, этих огоньков боятся дети, а взрослые лишний раз не смотрят, потому что не хотят покоится под обжигающе-горячей лавой. А Юнги смотрит, видит чертей, что подбрасывают дров, раззадоривают Чонгука, подталкивают в сторону жертвы, и он не может взгляд увести. Это зрелище завораживает, приковывает к себе и, как бы эгоистично это ни звучало, заставляют гордиться собой. «Это ты сделал. Посмотри, как он зол, как сгорают внутри него все заслонки. Его ведь не остановить, он крови теперь хочет. Терпи его гнев, ощути на себе всю боль, почувствуй, как лава растекается по твоим венам. Гори вместе с ним, Мин Юнги» — твердит внутренний голос. Юнги этому громкоговорителю у себя в голове поражается, поэтому отвлекается только на секунду, желая его как-нибудь заглушить. Вот только контроль рядом со зверем терять нельзя, иначе он тебя сожрет. Мин Юнги, кажется, совершил роковую ошибку. Когда Юнги вновь поднимает взгляд, он видит, что Чонгук стоит прямо перед ним. Он высокий и широкоплечий, выдыхает горячий воздух вместе с искорками и упивается своим превосходством. Юнги кончиком носа может провести по его солнечному сплетению, сделай только он полшага вперед, вот только Юн попросил бы эти же полшага, но только назад. Такая близость сжигает его, он чувствует его жар даже на расстоянии, а Чон только и делает, что приближается сантиметр за сантиметром. Он ухмыляется, Мин этого даже не видит, скорее чувствует. Он теряется, когда ощущает горячее дыхание на своей шее — рядом с сонной артерией. — Ты мог бы быть покладистым, и тогда совсем не было бы проблем, — волосы Чонгука легко задевают нежную молочную кожу. Он дышит горячо и медленно, Юнги ощущает каждое его движение всем своим телом. Все его внутренности дергаются в сторону, уходят от прикосновений. Сейчас работает только инстинкт самосохранения — голый и первобытный. Он требует, чтобы тело ему подчинилось, чтобы позорно от хищника сбежать попыталось, но разум пригвожден к полу этим звериным взглядом, поэтому телу приказ не отдает, запрещает шевелиться, чтобы зверя еще больше не злить и не провоцировать. — Порой мне хочется оторвать тебе язык. У меня есть пара черных перчаток как раз для этого. Я могу вырвать его голыми руками. Хочешь проверить? — Чонгук шепчет тихо, но слова его все равно под самую кожу пробираются, впиваются иголками в тонкие нитки нервов и расшатывают их, заставляя болезненно морщится от каждого укола. — Пожалуй воздержусь. Не хочу смотреть на это твое умение, — слова вырываются даже раньше, чем Юнги успевает подумать. Чонгук на пару секунд замирает возле шеи, в опасной близости от артерии. В том, что Чон может запросто впиться зубами, разорвать горло и глотнуть немного горячей крови, Юнги уже даже не сомневается. Вот сейчас его зубы пронзят тонкую кожу, под рубашку потекут ручейки крови, окрашивая губы и подбородок Чонгука в бордовый. — Глупый котенок, ты играешь с крупным зверем. Своими коготками тебе тигра не победить, — мужчина шепчет в самое ухо, касаясь губами мочки. Он влажным языком проводит по скуле, касается едва губами, потом ведет носом по шее, цепляясь за воротник рубашки. У Юнги от этих действий горло сводит от немого крика, который так и не вырывается. Все тело — оголенный комок нервов, Чонгук его терзает, разрывает, хочет внутрь него забраться, чтобы сделать еще больнее, чтобы получить полную власть над глупым маленьким котенком, который решил поиграть в серьезные игры с самим Тигром. — А я и не хотел побеждать, — Юнги хмыкает. Победа ему действительно не нужна, он лишь хочет сделать Чонгуку больно, он бы коготками копался в его внутренностях, медленно разрывал бы его, чтобы только он почувствовал все отчаяние и боль тех, что живут в трущобах, что каждый новый день встречают совсем не с улыбкой, что каждый день проживают, как последний. Чонгук ведь на их месте не был никогда, он жил в достатке, на деньги тех несчастных людей, которые покупали его наркотики, его алкоголь, играли и проигрывали все деньги в его казино. Чон жил и живет за счет других, пока остальные загибаются от ноющего от голода желудка. — А я бы и не позволил, — твердо отвечает Чон и хватает Юнги за плечи. Он держит его крепко, Мин даже пошевелиться не может, словно каждая его конечность прибита к стене несколькими длинными гвоздями, а вбивал их лично Чонгук. Он любовно заколачивал их, чтобы Мин только вырваться не смог, чтобы полностью в его поле зрения был, чтобы не сбежал. Юн за крепкие руки цепляется, давит, как ему самому кажется, сильно, но Чону все нипочем. Он даже не замечает тоненьких ладоней на своих руках, только продолжает смотреть в блестящие в ночи глаза. — Не думай, что ты ведешь свою игру. Все твои ходы я уже давным-давно изучил и предусмотрел, — Чонгук ухмыляется победно, упивается своей силой, а потом к Юнги медленно приближается, застывает в паре сантиметров от лица. Он опускает взгляд, наклоняет голову вбок, а после смазано проводит языком по впадинке между ключицами. Рубашка с левого плеча скатывается еще сильнее, оголяя белоснежную манящую кожу. Чонгук и этим пользуется, цепляется зубами сначала за тонкую косточку, а потом кусает в хрупкое юношеское плечо. Юнги жмуриться, но рот держит на замке, чувствует зубы Чона и обжигающую боль, которая разрастается, как опухоль. Мужчина зубы сжимает и отпускает, языком рану зализывает, выступившую кровь с удовольствием выпивает, трется носом около укуса. Он словно пометил добычу, запретил остальным прикасаться к его игрушке. Юнги судорожно вдыхает — больно адски. Плечо ноет и саднит, словно кожу с него живьем сняли, а потом на свежую рану кипятком полили. — А я и не спрашивал твоего позволения, — через силу Юнги ухмыляется. Боль снова бьет по нервным окончаниям, но на этот раз приходится терпеть. Показать слабость Чонгуку — это выписать себе смертный приговор. Он ведь по слабому месту будет топтаться, прыгать и бить кувалдой, чтобы только человека извести. Чон — хищник с самых малых лет, он знает, как с добычей нужно обращаться — сначала извести, искусно пытать, а потом стоять в стороне и смотреть, как жертва медленно и мучительно умирает сама. Юнги противно: от присутствия Чонгука рядом, от его голоса, от его запаха. Он противен ему каждой клеточкой тела, Мин в этом ни капли не сомневается. — Не боишься совсем? — Чон шипит, как змея, скалит зубы и дьявольски ухмыляется. — Поверь мне сейчас на слово, котенок, ты настолько зависим от меня станешь, что взглядом в толпе людей искать будешь, что запах и вкус ночи на пролет восстанавливать в памяти будешь, а от одного только моего слова падать на колени, потому что голос мой станет для тебя самой лучшей музыкой, — Чонгук злится, хмурит брови и левой рукой сильнее предплечье сжимает. Выискивает колючим взглядом страх в глазах напротив, а потом нежно свободной рукой проводит по шее. Он давит пальцами сначала совсем легко, играясь с хрупкой жизнью в руках. Чон широкой ладонью перекрывает доступ к кислороду, сдавливает цепкими пальцами горло и смотрит в глаза. — Я стану для тебя всем, а мое позволение будет равно чему-то неземному для тебя. А теперь, котенок, проси пощады, — и глаза Юнги закатываются от нехватки воздуха. Он задыхался, и смерть, кажется, была близка как никогда, но только сейчас он уже не готов был вложить свою почти угасшую жизнь в ее руки. Юнги умирал, а Чонгук только игрой и наслаждался. Жизнь Мина в руках именно у него, если он захочет — отберет ее в два счета, потому что является полноправным хозяином. — Попроси меня, котенок, и я позволю тебе дышать, — слишком унизительно. Открыть сейчас рот, чтобы попросить у Чонгука глоток воздуха — противно. Чон дышит шумно и горячо, носом водит по щеке, а потом снова взгляд поднимает, чтобы не пропустить тот момент, когда Юнги наконец-то сломается; позволит Чонгуку властвовать над собой, упиваться силой и повелевать. Если Мин сломается сейчас, Чон его отпустит — сломанная игрушка уже не будет такой интересной, она не сможет также развлекать и веселить, потому что жизни в ней и силы не будет — Чонгук выпьет все до дна, иссушит и сосуд разобьет, чтобы никому больше не досталось. — Прошу, — срывается с бледных сухих губ совсем тихо, но Чон слышит и отпускает, улыбается победно и смотрит с презрением на то, как Юнги пытается прийти в себя. Мин воздух хватает судорожно, набирает полные легкие, а потом пытается ухватить еще глоточек, чтобы почувствовать, что кислород наконец-то доступен. У Юна кружиться голова, а еще легкие сводит спазмом, но это совсем ничего не значит, ведь сейчас он сделал кое-что более ужасное, боль внутренняя может и подождать, — он попросил. Попросил у самого Чон Чонгука жизнь, он прогнулся, подчинился и изменил себе. Простить себя за это он не сможет никогда, если выживет, конечно. — Как же хорошо у тебя получается, котенок, — Юнги выпрямляется и смотрит со злостью. Чонгук продолжает добивать и давить на больное, но, впрочем, это уже никак не удивляет — его тактику Мин понял, хотя от этого все равно еще обидно и противно. Чонгук подходит вплотную, давит своей силой и телом на еще приходящего в себя Юна. — Сладкий, — тихий шепот в самое ухо, отчего мурашки бегут по всему телу. Крепкие руки скользят по шелку на спине, спускаются к пояснице и трогают тощую задницу. Мин возмущенно выдыхает и порывается руки от себя отбросить, но выходит у него так себе — Чон вцепился намертво. Он мнет упругие на ощупь половинки, наслаждается ощущениями, и только хмыкает совсем расслабленно на попытки Юнги сделать хоть что-то. Руки мужчины исчезают также резко, как и появляются, а в следующий раз Мин чувствует исходящее от ладоней тепло уже чуть выше коленей. Мин все еще крепко придавлен к стене, он чувствует опору позади себя, поэтому почти даже не пугается, когда понимает, что Чон резко тянет сначала одну ногу вверх, а потом и вторую. Юнги неудобно и стыдно. Горячей грудью мужчина прижимает к стене, ноги Мина надежно закреплены на его талии — Юнги за это действительно стыдно. Чонгук кусачим поцелуем впивается в шею, огненным дыханием согревает замерзшую кожу, а после недовольно рычит на ухо. Мину все еще больно легкие, поэтому он почти послушно кладет руки на плечи Чона, понимая того без слов, отчего тот удовлетворенно выдыхает. Чонгук смотрит прямо в глаза — в этот момент все внутренности Юнги льдом покрываются, стараясь защититься от гнева, который даже самые большие ледники бы собой растопил. Чон ведь распыляется, он горит почти постоянно, еле тушит этот пожар в себе, а потом им же сметает все на своем пути. Огонь себе подчинить человек так и не смог, поэтому и Чонгука никто не сможет. Можно ходить вокруг него, думать, что все под контролем, но рано или поздно он вырвется из мнимой клетки, будет еще сильнее и свирепее, чем раньше. Чона пленить нельзя, иначе всему городу грозит самая страшная гибель — люди сгорят заживо, будут смотреть на собственные опаленные кости и чувствовать запах жженой плоти вокруг. Юнги в плотном кольце из огня, пламя вокруг него наплясывает какой-то древний танец и все облизывается, желая попробовать наконец-то самую сладкую плоть в его жизни. Чонгук целует жестко, кусает губы до крови, высасывает из мелких ранок кровь, и просовывает горячий язык Мину в рот — надавливает, играется и все громче возбуждающе рычит. Юнги своим языком его задевает, старается зубами прикусить, чтобы Чонгуку было побольнее, но то ли Чон сделан из камня, то ли боли совершенно не чувствует, потому что вкуса крови в поцелуе все больше, а Чонгук так и не отстраняется. Хотя поцелуем все происходящее сейчас назвать крайне сложно. Чонгук грубый, он кусает, но раны не зализывает, не извиняется, только сильнее на них давит, желая крови побольше испустить из бледного тела под собой. Пальцы мужчины оставляют синяки-ожоги, такие не заживут точно, Юнги в этом уже уверен. Чонгук хочет изуродовать, сломать, свои следы на коже оставить, чтобы Мин понял, что Чон его сделал, сломал, а потом заново по кускам собрал. Юнги собираться заново не хочет. Чонгук везде и всюду. Из-за его присутствия снова не хватает воздуха — он забирает его весь. Целует неистово, оголодало, опаляет дыханием кожу лица, дышит шумно и рычит. Ладонями бедра сдавливает, пальцами сильнее цепляется и вдавливает Мина в стену собой. Юнги жарко и неприятно — Чон целует слишком больно, терпеть уже просто невозможно. Укусы чешутся и зудят, продолжают напоминать о Чоне почти постоянно, несмотря на то, что Юнги уже почти абстрагировался — попытался представить на месте Чонгука Хосока, хотя вышло так себе. Чон везде — следует за ним попятам даже в мыслях, пропитывает его своим запахом и помечает везде своими губами и зубами, оставляя даже свой вкус на нем. Юнги сжимает его плечи сильно, поэтому даже не успевает понять, когда именно они оказываются на кожаном диване в гостиной. Мин крепко придавлен к мягкой поверхности, отчего спина почти расслабилась, а мозг практически отключился, но слово «бежать» засверкало красными буквами перед глазами с такой силой, что стало больно смотреть. Чонгук стянул с него рубашку — Мин знал, к чему эта игра может привести, они и так зашли уже слишком далеко — пора заканчивать. Мужчина отстранился неожиданно — глубоко выдохнул и вдохнул, а потом спустился болючими поцелуями от скулы к шее, отчего Мин начал дергаться. Прохладная кожа дивана липла к мокрой от пота спине, Чонгук продолжал распалятся все сильнее, а в его глазах читалось явное возбуждение, впрочем, Мин перестал сомневаться в том, что Чон возбужден, когда горячий пах прижался к его собственному. Мужчина то ли специально, то ли случайно потерся о ширинку Мина и как-то даже нежно поцеловал его в шею — и тут Юнги встрепенулся. Подпрыгнул на месте и попытался оттолкнуть от себя Чонгука, когда понял, что брюки его уже расстегнуты. — Нет, я не хочу, — Юн уперся руками в крепкую грудь и попытался увернуться от очередного настойчивого поцелуя. Губы мазнули по щеке, но Чон не обратил на это никакого внимания — продолжил тереться и приближаться, кусать куда придется и рвано целовать. — Отпусти меня, — на грани истерики просипел Мин, стараясь говорить громче, чтобы Чонгук его услышал, но, когда Чон посмотрел на него, Юнги понял, что сопротивляться и бежать смысла нет, разум Чонгука затуманен. Глаза мужчины горели как-то свирепо, радужка полностью стала черной от возбуждения, а взгляд перестал быть осмысленным. Чонгук хотел Юнги, а он всегда получает то, что хочет, поэтому у Мина заведомо нет никаких шансов. — Пожалуйста, Чонгук, — кажется, это первый раз, когда Юнги назвал его по имени, и когда Юнги по-настоящему искренен в своих желаниях. Он хотел, чтобы его отпустили, чтобы Чонгук перестал так себя вести и так смотреть. Мин его боялся, смотрел в ответ загнанно и запуганно, стараясь разложить все мысли по полочкам быстрее и продумать план побега от зверя. Юн упирался, дергался и старался поскорее из-под Чона вылезти, чтобы забежать по лестнице на второй этаж и закрыться в своей комнате. Чонгук смотрел затуманено, он будто слышал свое имя из-под воды — звуки до него доходили только спустя несколько секунд, а осознание просьбы, кажется, он так и не понял. Юнги назвал его по имени — Чонгук ему этого не разрешал. Пока Чон что-то увлеченно перебирал в своей голове и продолжал в упор смотреть на Мина, Юн успел высвободиться. Осталось дело за малым — сбежать от Чонгука. На трясущихся ногах Юнги отпрыгнул от дивана, как раненый зверек от капкана, который еще не понимает, что лапка надежно сцеплена тяжелыми железными зубами. Парень дышал тяжело, он задел ножку журнального столика, свалил, наверное, вазу с цветами на пол, но сейчас сокрушаться на этот счет не было времени. Придерживая брюки одной рукой, Юн побежал в сторону лестницы, стараясь нащупать металлические перила как можно скорее. Он чуть было победно не улыбнулся, когда почувствовал холод на ладони, правда по ступенькам поднимался медленнее, чем бежал до лестницы, но хотелось верить, что Чонгук за ним не пошел, что он продолжает сидеть на диване и пялится в стену. Сейчас находится рядом с ним, казалось, чем-то ужасным — Чон зверь, который банально хочет крови Юнги, поэтому Мину стоит шарахаться от него, как от огня, но с каждым разом Чон все ближе, все теснее, все жарче. Юнги преодолел пять ступенек, и он считал, что это много, что это его путь к свободе хотя бы на сегодняшнюю ночь, но Чонгук все давно решил за него. Он свою сладость отпускать не хотел, он хотел ее прижать к груди и всю ночь целовать или переломать все ребра к чертям собачим — Чон еще не решил. Мин почувствовал стальную хватку на лодыжке на восьмой ступеньке крутой лестницы на второй этаж, и его жизнь, наверное, оборвалась именно в этот момент. Чонгук его больше не жалел, не церемонился и не пытался быть нежным, он грубо схватил за ногу, потом за руку, больно вывернул запястье и каким-то образом умудрился закинуть Юнги к себе на плечо. Мину было больно от очередного проигрыша. — Заебал, — зло бросил Чон и быстро зашагал по коридору в сторону своей спальни. Он с шумом ударил дверь о стену, потом громко ее закрыл, хлопнув с такой силой, что у Мина на секунду уши заложило, а потом Юн уже лежал на большой мягкой кровати. Чонгук теперь был Хозяином, приближался к кровати медленно, выверяя каждый шаг, чтобы Юн смог насладиться этим моментом — прочувствовать весь тот страх и всю ту боль, что Чон ему уготовил. Он расстегивал по одной пуговице на своей рубашке с каждым новым шагом, и Юнги бы ударился головой о стену за такие мысли, но тело у Чона действительно было прекрасным: крепкая грудь, сильные руки и заметные кубики пресса. Что-то черно-синее мелькнуло под тканью рубашки, когда она плавно соскользнула с плеч прямо на пол, только спустя пару секунд Юнги разглядел какой-то рисунок: по правому боку вниз под кромку штанов уходили больших размеров китайские иероглифы — татуировка, с левой стороны была еще одна — тигр. Юнги отползал по кровати, буровил простыни, постоянно цепляясь за них голыми ступнями, а потом пришел конец — он уперся спиной в изголовье. Вот так просто и быстро. Мин старался убежать и спрятаться, но в итоге за несколько секунд сам и загнал себя в еще одну ловушку, которая теперь открываться не хотела. Впереди — Чонгук, позади — стена. Чон ухватил его за лодыжку, с силой подтянул к себе, как будто Мин ничего не весил, и навис сверху. Мускулистые руки уперлись по обе стороны от худощавого тела, и Юну в этот момент стало по-настоящему стыдно и противно от самого себя — он не смог дать отпор. Чонгук его даже за соперника не считал, он просто перекидывает его через плечо в любой непонятной ситуации, словно Юнги какая-то девчонка, с которой только так и требуется обращаться. Мужчина гипнотизировал взглядом, наклонялся медленно к губам, кусал еще кровоточащие ранки, а потом спускался к шее и ключицам, помечал все, что видел, своими укусами, составляя собственную карту, по которой потом сам будет передвигаться такими же укусами-поцелуями. Чонгуку нравилось это тело и его обладатель, нравилось неповиновение и язвительность, и он бы, наверное, смог бы быть нежным и трепетным по отношению к Юнги, потому что тот временами напоминал хрупкий хрусталь, но было одно существенное «но» — Чонгук ненавидел Мин Юнги ровно настолько же, насколько паренек ему нравился. Он целовал выпирающие ребра и тонкие тазобедренные косточки, проводил влажные дорожки от пупка до кромки штанов и прикрывал глаза от сладости, что оседали где-то на языке, но тут же морщился от того, насколько сладость эта была горька. Обведя кончиком языка ореол соска, Чон краем глаза ухватил, как Юнги нервно облизывает губы, хотя временами и морщится от его прикосновений. Мин его ненавидит, ему противно даже находиться рядом с Чонгуком, а от этих ласк, которые ему приятны, он сходит с ума, ведь тело реагирует, несмотря на запрет хозяина. Будто очнувшись ото сна, Юнги начинает вертеться, уворачиваться от настойчивых поцелуев и горячих рук. Он толкает Чонгука в грудь, пытается вылезти из-под тяжелого тела, но все силы его покинули — он устал от беготни и борьбы, а приятно-противные ласки и вовсе разнежили его тело. Мин себя за это ненавидит — он позволил Чону приблизиться, целовать и трогать, Юнги сам себе изменил, растоптал все свои принципы, сжег идеалы, а на пепелище еще и станцевать успел какой-то уж слишком по-дурацкому устрашающий танец. Чонгук на любые сопротивления никак не реагирует, он через ткань трусов сжимает рукой полувставший член и ухмыляется, видя, как Мин замирает, прикрывает глаза и шумно выдыхает. — Чонгук, я сделаю все, что хочешь, — и оба понимают, что значит эта фраза. Чон злиться, Юнги умоляет не трахнуть себя, а отпустить, и Чонгука это бесит. Он рывком стягивает с Юнги джинсы, просовывает руку между горячей кожей и кроватью, поглаживая Юна по пояснице. Мин смотрит на него жалостливо, умоляюще, старается человечность в Чоне разбудить, вот только ему совсем невдомек, что Чонгук человечность свою давно уже убил в себе и закопал на самом маленьком и неприметном клочке земли, чтобы никто ее не нашел и воскресить не смог. — Больше всего я хочу, чтобы ты заткнулся, — наклоняясь к уху, шепчет Чонгук. Он сжимает челюсти, прикусывает мочку уха, стаскивает с Юнги белье и поглаживает возбужденную плоть. Мужчина рычит, когда понимает, что Мин сдаваться не намерен, что тот продолжает елозить, отпихивать от себя его руки и сыпать проклятиями. Чон терпеть больше не желает. Он рывком переворачивает Юнги на живот, приказывает согнуть ноги в коленях, помогая ему с этим, потому что мальчишка, кажется, его приказы решил игнорировать. Чонгук рассержен, но еще и возбужден. Он кусает Юнги чуть ниже лопаток, оставляет сине-красные засосы, видные даже при лунном свете, который пробивается в незашторенное окно. Чон хочет, чтобы от мальчишки ничего не осталось, чтобы был только он сам, чтобы тек по его венам, заменял жизненно важные органы, и был чем-то вроде кислорода, только ядовитей в тысячу раз. Чонгук бы его отравил, избил и ребра переломал, потому что ненормальное желание покалечить Мин Юнги еще сильнее уже выходит за всякие рамки, да что там, оно рамки эти сносит ко всем чертям, чтобы ничего не мешало телом наслаждаться и уродовать его одновременно. Юнги вздрагивает, когда ощущает, что между ягодиц течет что-то влажное и холодное. «Смазка» — думает про себя, а сам морщится от одного лишь слова. Чонгук смазку с кожи собирает, размазывает по собственным пальцам, чувствуя навязчивый клубничный аромат, который заставил недовольно поморщиться от столь сладкого и противного запаха. Он с большим трудом проталкивает один палец, слыша, как Мин шумно выдыхает далеко не от приятных ощущений. Засунув второй палец лишь наполовину, Чон материться, потому что Юнги начинает его руку от себя отпихивать, он старается отодвинуться, как можно дальше, но у парнишки ничего не выходит. Чонгук свободной рукой тонкие запястья сгребает и заводит Мину за спину, скрещивая их на уровне поясницы. Мин брыкается, но уже не так сильно, каждое неосторожное движение отзывается болью в собственной заднице. Чон растягивает узкий вход, гладит пальцами нежные стенки, и шумно сглатывает. Следуя необъяснимому порыву, который диктует внутри головы лишь одну фразу: «Сделай Мин Юнги больно», Чонгук наклоняется, продолжая растягивать Юна, он оставляет засос на ямочке над ягодицей, проводит языком коротенькую дорожку и кусает больно за молочную кожу, слыша короткий вскрик Юнги; Чон цепляется зубами, оттягивает кожу, чувствуя горячую кровь, которая медленно наполняет рот. Мин шипит, шепчет, что Чонгук ненормальный, а Чон ухмыляется кровавой улыбкой и думает, что лучше, чем в эту ночь ему не было никогда. Он ненавидит вкус крови Юнги, ненавидит его бледную мягкую кожу на пояснице, ненавидит его цвет волос, запах, голос. Но в тот же момент Чонгук продолжает задавать себе один-единственный вопрос: почему из-за Мин Юнги он продолжает сходить с ума каждый гребаный день? Чонгук размазывает смазку по своему члену и хлестко ударяет Юнги по ягодице, оставляя ярко-красный след своей ладони. Он проталкивает головку, прикрывает глаза, понимая, что никакая подготовка не помогла — Юнги все такой же узкий и горячий внутри. Чон входит до упора, на всю длину и где-то на периферии сознания слышит, что Мин шипит и кричит. Юнги больно и неприятно, он чувствует, как задница саднит, и ему кажется, что он просто может порваться от толщины члена Чонгука. Превозмогая боль, он дергается, пытается освободить руки и докричаться до Чонгука. — Высунь, — почти кричит Мин, но при этом в его голосе четко были слышны нотки мольбы. Только Чонгук слушать его совсем не собирался в эту ночь. Мужчина сжал запястье сильнее, положил горячую ладонь на ягодицу и начал медленно толкаться. Жгучая боль понемногу утихла, но каждое движение все равно отзывалось диким импульсом, который током проходил по всему телу, заставляя коленки подкашиваться. Юнги закрыл глаза, больше всего желая не пережить эту ночь. Он хотел уснуть и не проснуться, потому что каждое прикосновение Чонгука терпеть становилось все труднее и труднее. Юн слышал, как Чон приглушенно стонет, он чувствовал, как он толкается, и, кажется, Юнги слышал даже собственное тихое постанывание. Только за это он хотел умереть — тело поддалось, за что разум остро его возненавидел. Мин был далеко, где-то в тихом домике у подножья гор, где не было ни Чонгука, ни отца, ни долгов, которые привели его в этот дом. В своих фантазиях он еще мог играть, он сочинял музыку и по утрам нежился в объятьях Хосока. В реальности же Юнги рассыпался прахом на огромной мягкой кровати под огромным зверем с колючей шерстью. Чонгук трахал его остервенело, вбивался в дрожащее тело и блаженно прикрывал глаза. Он не видел картины прекрасней никогда, он никогда лучше себя не чувствовал, за эту ночь он еще раз убедился, что Юнги — искусство, которое нужно охранять и лелеять, которое только на аукционах выставлять, но при этом никогда не продавать, хотя и показывать такое сокровище никому нельзя. Мин создан только для глаз Чонгука, его тело только для его рук, а голос только для его ушей. Чон оставит его себе, запрет в доме и будет выкалывать глаза всем, кто взглянет на него хоть раз. Мужчина смаргивает пелену перед глазами, толкается еще несколько раз и кончает прямо в Юнги, после отпуская парня. Юнги содрогается всем телом, кончая на простыни от ощущения чего-то горячего в себе. По внутренней стороне бедра капельками стекает сперма, но Юн только заваливается на бок. У него даже нет сил привести себя в порядок, хотя в душ сейчас хочется больше всего на свете. Чонгук лежит рядом на животе, он смотрит на Юнги внимательно, рассматривает собственные укусы и засосы, и сам себя боится. Сейчас разум уже не затуманен, мир видится четко и ясно, а лицо Мин Юнги почему-то врезается в память, отчего Чону становиться страшно. Он видит перед собой абсолютно пустые глаза, видит, как Мин прикрывает веки, желая совсем не отдохнуть пару минут от только что накрывшего его оргазма, он желает вообще глаза не открывать. Юнги теперь плевать, он готов умереть прямо так: распластанный на кровати Чонгука, весь в сперме и крови, которая продолжала сочиться из некоторых укусов. Мин приподнимает уголок губ в саркастической улыбке, понимая, что в таком виде дорога в Рай ему закрыта, но он и в Аду бы побывал, лишь бы больше никогда не увидеть лицо Чон Чонгука. Эта мысль была последней, потому что после нее Юнги просто провалился в нездоровый длинный сон с бесконечными кошмарами. «Гори вместе с ним, Мин Юнги» — татуировкой было выбито на душе.