smoke

Прошла целая неделя, наполненная злыми испепеляющими все живое взглядами. Чонгук был зол, но к Юнги больше не приближался и выходку свою странную тоже больше не повторял. Мин не знал, радоваться ему или пугаться. Юн сидел на пороховой бочке, он это прекрасно осознавал, а еще четко понимал, что в воздухе пахнет гарью. Что-то горело совсем рядом и, если огонь доберется до Мина, он сразу же взлетит на воздух. Сомнений в том, что адским пламенем дышит Чон Чонгук, не было. За неделю на новом месте Юнги словно начал смотреть на мир другими глазами. Краски стали ярче, а звуки громче и четче. В крепости из камня, которая охраняется лучше, чем тюрьма, Юнги только-только начал чувствовать. Казалось, что до этого, чувства его словно перестали существовать. Смерть мамы вынужденно заставила угловатого подростка отключить все эмоции, чтобы израненное вечной болью тело смогло немного поджить, раны покрылись бы коркой, а душа поднабралась сил для дальнейшего боя. Мин определенно не жил несколько месяцев, эмоции его атрофировались, а окружающий мир перестал вовсе его волновать. И вот в этот самый день Мин ощутил все сполна — потерю любимого человека, предательство отца, который продал его за долги, и скуку. Он скучал по Чон Хосоку, милому улыбчивому солнышку, который впитывал боль Юна, как губка. Хосок целовал его отчаянно, желал поделиться собственной энергией, наполняя черные вены Мина светом. А Юнги не ценил, отталкивал и пинал чужие чувства, стаптывая их с пыльной землей. Теперь Мин жалел, жалел о многом. И сожаление это пришло от четкого осознания того, что живым Мин из особняка Чона не выберется. Чонгук его не отпустит далеко от себя, он, если захочет, посадит Юнги на цепь, надежно закрепив ту у ножки своей кровати, чтоб из вида паренька не потерять. В голове у Юнги красными неоновыми буквами было выбито бежать. Спасаться поскорее, пока еще не поздно уйти. Но вот только за эту неделю Чонгук глубоко пустил свои корни, усилил охрану и поднатаскал прислугу. Пока Мин был в своем коконе, вокруг него сплели прочную паутину, пусть и из сизого дыма. Каждый его шаг был виден на камерах наблюдения, а служанки все сновали мимо него, рассматривая подозрительного бледного парнишку. Тактику Чона понять было можно — он ожидал, что Юн попытается сбежать, что он будет вырываться и кусаться, стараясь спастись, а полное спокойствие со стороны пленного точно удивило Чонгука. Чон был явно на своей волне. Мин вопросов больше не задавал, а Чонгук открыто интерес к диалогам больше не проявлял. Было ясно, что у Чона какие-то проблемы в его «бизнесе», потому что в особняке тот появлялся все реже, а черные тени под глазами не заметить было сложно. Он уставал и был полностью загружен, поэтому до Юнги у него руки и не доходили. Пока. Юну же все это только было на руку — он делал вид, что гуляет по дому и саду, что рассматривает коттедж Чона, заглядывая в самые далекие уголки, но на деле все было совсем иначе — Мин искал пути отступления, следил за сменой охраны, вынюхивал информацию о Чонгуке, не раз пытаясь залезть к нему в кабинет (жаль, что пока все попытки были неудачными). Юнги искренне считал, что он отлично справляется со своей ролью, что Чонгук уже смирился с полным безразличием парня, и охрану он скоро ослабит, что мужчина и вовсе потеряет интерес к своей жертве и отпустит, наказав выплатить долг в двойном объеме. Юнги хотел в это верить и верил, потому что вернувшиеся чувства этого требовали. Обидно, конечно, что Мин ошибся абсолютно во всем.

***

В четверг вечером Чон завалился домой совершенно довольный. Противная усмешка с его лица не сползала, а пытливый взгляд все заглядывал Мину в самую душу. Чонгук не говорил совсем, он, расположившись на одном из кресел в гостиной, рассматривал Юнги, который всем своим видом показывал, что программа про животных гораздо интереснее, чем взгляд мужчины. Довольно выдохнув, мужчина, закинув ногу на ногу, мазнул взглядом по губам Юна, на которых уже зажил его оставленный неделю назад укус. Юнги насторожился, вытягиваясь по струнке и молясь, чтобы Чон не заговорил, чтобы Мин успел уйти к себе в комнату, где обязательно закрылся бы до наступления рассвета. Но Мин не успел. — Детка, я думаю, что тебе надоело сидеть в четырех стенах. Собирайся, прогуляемся, — и так противная ухмылка стала в разы ярче. И, кажется, противнее вдвое. Юнги поморщился от холодного тона мужчины, а потом осмелился сиплым от долгого молчания голосом произнести: — Я тебе не детка. И я не хочу никуда идти, — нижняя губа предательски заныла, а в памяти всплыла совсем недавняя сцена в комнате Чонгука. И сейчас она до того казалась позорной, что Мин готов был головой о стену биться. Что с ним случилось? Куда потерялся прежний Мин Юнги, который смело защищал маленьких мальчишек от отмороженных подростков, который помогал соседским девчонкам таскать тяжелые пакеты из магазинов, который тяжелейшим трудом зарабатывал на жизнь и пропитание, который готов был убить собственного отца? Юнги всегда цеплялся за каждый маленький шанс, предоставленный такой несправедливой жизнью, чтобы сейчас так просто сдаться. Почему в тот вечер у Юна коленки готовы были вывернуться в обратную сторону? Почему он оцепенело глядел на Чона и не сделал ничего? Ответы на эти вопросы Мин искал, но не находил. Но для себя решил однозначно — больше он бояться не будет. Не сейчас и не Чонгука. Чонгук не Бог и не Дьявол. И человеческие судьбы вершить ему право никто не давал. — Я сказал поднять свою тощую задницу и собраться. Вещи в твоей комнате, у тебя десять минут, — Чонгук говорил притворно спокойно, растягивая красные губы все шире. А Юнги давился воздухом от возмущения. Почему Чон так приказывает ему? Юнги ведь не пес, который по первому зову хозяина виляет хвостом. — А я сказал, что никуда не пойду! — твердо ответил Мин, зацепившись расширившимися зрачками за рекламу туалетной воды по телевизору. Он краем глаза видел, как мужчина зло прожигает его взглядом и играет желваками. Чонгук пожирал его, рассматривал, кажется, самую маленькую родинку на лице Юна, желая, то ли облить мальчишку кислотой, то ли кусачими поцелуями исследовать все тело. — Малыш, ты, видимо, чего-то не понимаешь. Давай-ка я тебе разъясню. Здесь все играют по моим правилам, а условия диктую только я, — мужчина, отбросив пиджак в кресло, медленно поднялся, откидывая небрежно прядь, упавшую на лицо. Он вальяжной походкой прошелся до дивана и встал точно напротив Юнги, возвышаясь каменной стеной над пареньком. — Боль тебя не страшит, отец тебя к ней приучил, постарался старик. Но я искусно могу вертеть людьми, выворачивая их наизнанку, поэтому все делают то, что говорю я. И ты будешь. — угрюмо подняв взгляд, Мин серьезно посмотрел на Чона, бросив короткое и емкое: «Пошёл нахуй», парень вновь опустил взгляд, желая разглядеть яркую картинку, мелькающую на экране. Вот только Юну посмотреть телевизор мешало одно единственное «но» — пах Чонгука, который был аккурат возле носа Юнги. — Ох, Юнни, — резко сев на корточки, Чонгук широкими ладонями схватил Юнги под коленками, обхватывая ногу Мина полностью. Он надежно зафиксировав захват, сильно дернул Мина вперед, отчего задница парня проехалась по кожаному дивану. Юн остался сидеть на самом краешке, широко разведя ноги, меж которых удобно расположился Чон. Они прожигали друг друга взглядами долгие несколько минут, одновременно злясь и ненавидя. Юнги видел пламя на дне зрачков мужчины, ощущая жар от прикосновений Чонгука даже сквозь ткань спортивных штанов. — Неужели ты не понял, что окружен со всех сторон, что бежать тебе некуда? Наивный маленький котенок совсем не ожидал, что его могут обыграть? Я знаю, что тебе кажется, что терять больше нечего. И я с этим почти согласен, но у всех есть слабые места, по которым нужно стрелять, бить, вгрызаться в них зубами, чтобы получить свое. Я свое получаю всегда. Догадываешься, почему? — хищно оскалившись, Чон провел правой ладонью по бедру, спускаясь после вниз, до самой лодыжки. Мин, потеряв дар речи, следил за рукой неотрывно, при этом совсем не замечая, что Чонгук следит за ним. — У тебя есть отец, я, конечно, мог воспользоваться наличием родственников и пойти по заезженному сценарию, но стоит только вспомнить, как ты спустил бедного недопапочку с лестницы, сразу становится ясно, что этот рычаг давления на тебя совсем не подействует. И знаешь, я тут понял, что хватит лишь одного слова, чтобы ты стал шелковым и податливым, — брови Юна взметнулись вверх, когда Чонгук напомнил сцену на лестницы за день до смерти матери. Он был удивлен, потому что точно был уверен, что на площадке тогда не было ни души, значит, не было и свидетелей. Тогда откуда Чонгук все это знал? Но все эти мысли ушли на второй план, ведь Чон действительно нашел слабое место, если не в лице отца, то… — Хосок — он твоя слабость. Вы так страстно целовались у подъезда, а потом он поддерживал тебя в твоей квартире. Бедняжка месяц приезжал и под окнами стоял. Я бы выломал дверь и забрал, а он молодец, хорошая выдержка, — дьявольская усмешка исказила лицо Чона, а Юнги погружался в омут черных глаз. От него не скрыться, не сбежать, Чон знал все про всех. Юну казалось, что он знает абсолютно все тайны и секреты каждого, что в руках этого человека сосредоточена огромная власть. Умелый кукловод, дергающий за нужные нитки. Невидимый для всех, но постоянно присутствующий рядом. Лишь избранные удостаивались чести увидеть босса, но те держали рот на замке или умирали долго и болезненно. Чон достанет в Аду и на Небесах, полетит в другую страну за своей жертвой, чтобы только та не знала покоя. — Так вот, детка, ты даже не представляешь, как я могу быть жесток. Поймать его не составит никакого труда. Бедняга будет долго страдать, а ты смотреть на это. Он будет ловить твой взгляд и просить о помощи, но ты ничего сделать не сможешь. Не обрекай такого милого парня на смерть, — Чонгук презрительно кривился, когда упоминал Хосока, но продолжал испепелять взглядом Мина, врываться в его сознание, рисуя кровью картинки скорого будущего, если, конечно, Юн не перестанет перечить. — Я пойду собираться, — преувеличенно радостным голосом произнес Юнги, на что Чон только довольно улыбнулся, медленно ослабляя стальную хватку.

***

Мин Юнги принял опасную игру. Мин Юнги даже не играет еще, но уже проигрывает. Мин Юнги определенно в полной заднице. Чонгук хочет видеть возле себя податливое маленькое существо, которое будет безропотно исполнять приказы своего Господина. Вот только Юнги так не сможет, он скорее Чона будет кусать, обзывать, бежать от него, но подле стоять не собирается. И, пока Юнги отчаянно сопротивляется, Чонгук продолжает гнуть свою линию. Он слепит из Юна то, что нужно ему самому. Пусть и не по собственному образу и подобию. Он сделает из Мина совершенство, которое будет всегда рядом. Совершенство подобное только искусству, потому что ничего прекраснее просто быть не может. Лишь искусство имеет власть над людьми, лишь оно может затмить и очистить разум. Власть, которая есть только у избранных — творцов, может довести до безумия, до бесконечной преданности и любви. Чонгук знает цену искусства, а еще он знает, что оно имеет колоссальную силу. Так вот теперь стоит представить, что эта необузданная мощь сосредоточена в одном маленьком хрупком сосуде. Мин эту мощь в себе убивает, не дает вырваться и разрастись. Он не хочет быть частью искусства. Но Чонгук его заставит.

***

Юнги спускался по лестнице нарочито медленно да еще и в комнате задержался лишние десять минут. Что ж, если Чонгук хочет его приручить, хочет шантажировать его и угрожать, пусть смело это делает. Мин подчиниться, сделает вид, что прогнулся, но точно также, как и Чон, будет отравлять ему жизнь. Он пока не знает, как именно, но точно что-нибудь придумает. Чон повернул голову на шорох и чуть было не выдохнул все свое удивление, что испытал всего за секунду. Мужчина еще раз похвалил сам себя за хороший вкус в одежде и поднялся с места. Черная шелковая рубашка с расстегнутыми верхними пуговицами очень мальчишке шла. Она прекрасно оттеняла бледную кожу, и создавалось впечатление, что белоснежный шелк сплелся тоненькими невидимыми нитями с устрашающе-черным. Прикрывая тощую задницу, рубашка доходила до половины бедра, но Мин небрежно заправил полы рубашки в черные облегающие стройные ноги джинсы. Юн выглядел неестественно бледным, глаза стали темнее, а кожа почти таяла в искусственном свете. Искусство в чистом виде. Мужчина улыбался плотоядно, рассматривая каждую деталь своего творения, своего шедевра. Чонгук не соврет, если скажет, что Чон Хосок такой красоты не достоин, что лишь искусство могло бы встать с Юнги плечом к плечу, не стесняясь ни затмить, ни быть забытым людьми. Они с искусством на равных, одинаковая красота, одинаковое безумие. Чонгук знает, что были случаи, когда несчастные ценители сходили с ума от одного лишь взгляда на Мона Лизу. Чон думает, что тоже свихнется. — И куда мы поедем? — задает нетерпеливый вопрос Юнги, постукивая тонкими пальчиками по перилам лестницы. Чонгук масленый взгляд поднимает совсем неторопливо, стесняя Мина таким вниманием, он осматривает тонкие лодыжки, худые коленки и бедра, которые он мог обхватить одной ладонью, а, когда его интерес останавливается на шее, Чону хочется свернуть ее голыми руками. — Ужинать. — хрипло отрезает мужчина, прогоняя помутнение в голове. Хотя ему кажется, что голод его неутолим. Жажду трудно остановить, когда всегда хочется больше и больше. Чонгук помнит, что все началось лишь со взгляда, брошенного совершенно случайно в его сторону, а теперь взглядов уже не хватает.

***

Чон за рулем выглядит уверенно. Дорогая черная машина мчит по пустынному шоссе, проезжая нарочно на красный свет светофора. Правила созданы не для Чонгука, они созданы Чонгуком. Юнги безумно рад видеть тусклые огни прогнившего города через маленькое окошко автомобиля. Он устал от заточения, он хотел выйти за пределы каменных стен, вдыхая свежий воздух полной грудью. Мин не мог насытиться, его глаза скакали от вывески к вывеске, замечая большие баннеры с рекламой, светящиеся номера телефонов круглосуточного такси и названия новых кафе. Город все также жил своей размеренной жизнью, ему совершенно было плевать, что какой-то там подросток из трущоб уже неделю не ночует дома. Людям плевать на людей, они не видят дальше своего носа, потому что ослеплены искусственным светом, потому что окружены ворохом собственных проблем, потому что им банально нет дела друг для друга. Об уличной прохладе Мин забывает почти сразу же, как садится на переднее сидение машины. Кресло с подогревом приятно расслабляет, отогревая вечно мерзнущего парня. Юнги хмуриться, да, он хотел покинуть коттедж Чона, но выдержит ли он его присутствие рядом с собой так долго? Чонгук всю дорогу молчит. Он, как затаившийся в траве тигр, выжидает удобного момента, когда сможет накрыть свою жертву собой, вгрызться зубами в тонкую шею, попробовать на вкус кровь, изуродовать и изорвать тело. Черные глаза периодически за Юнги наблюдают, вынюхивают, анализируют. И стоит только Чону увеличить скорость и пролететь снова на красный, как Юнги жмуриться, царапая ногтями дорогую обивку. Мужчина победно ухмыляется, видя страх мальчишки, чувствуя явный запах победы в этой игре со скоростью. У Юнги в горле стоит собственная гордость. Он ни за что в жизни не попросит Чона ехать тише. Он не покажет себя трусом, он будет держаться до последнего. Возможно, будет даже лучше, если Чонгук втараниться в какую-нибудь стену или столб. Ресторан практически пуст, полусонные официанты еле передвигаются между больших столиков, а чинные гости распивают дорогие напитки, улыбаясь друг другу фальшиво, противно. Вот, за первым столиком, явно сидят два деловых партнера и еще пару человек из их свиты, они что-то обсуждают, а в глазах так и плещется настороженность. Оба ухо держат востро, чтобы заметить подвох в любом случае. Дальше средних лет пара, они молча едят, прекрасно понимая, что выход в свет хоть раз в неделю необходим уважаемой семье города. Потом Юн вспоминает, что видел их пышную свадьбу и счастливые лица по телевизору, а сейчас, смотря на них, он понимает, что пара ждет той минуты, когда они смогут разъехаться к своим обожаемым любовникам и понежиться в их теплых объятиях всю ночь. Разглядывая всех, у Юнги все всплывали в памяти газетные заголовки или речь телерепортеров об этих знаменитых людях, которые сейчас чуть ли сонно не зевают, желая поскорее убраться из дорогущего ресторана. Мин Юнги прекрасно знает, насколько ужасно дно общества, потому что он сам оттуда, потому что прожил там большую часть своей жизни. Он знает, на что готовы пойти люди из бедного района ради маленькой дозы наркоты. Но здесь тоже не лучше. «Сливки», как их называют в газетах, тоже чистотой поступков и душ не отличаются. Куда же катится все общество, если две противоположные грани одно целого, ненавидящие друг друга всеми фибрами души, прогнили абсолютно на одинаковом уровне, при этом искренне считая, что они лучше других. Чонгук кивает подошедшему к ним управляющему и смотрит на Юнги, ожидая, когда мальчишка решит уделить ему внимание. Мин от колючего взгляда справа будто просыпается. Он видит, что Чон держит левую руку, согнутую в локте, ближе к Юну. И Юнги ведь не дурак, он прекрасно понимает, что должен подхватить под руку Чона, но делать он этого совсем не собирается, потому что все посетители сейчас уставились на новоприбывших гостей, которые вот уже пару минут стоят у самых дверей. Все с затаенным страхом смотрят на Чонгука, а Юнги рассматривают с неприкрытым интересом. Сомнений не оставалось — Чон известен в верхах. Не важно, знают ли все эти люди о его истинном положении, скорее, только догадываются. Чон ведь умный, он стратег, он нашел прикрытие своим грязным делам в виде какого-нибудь безобидного бизнеса. Чон прожигает Мина взглядом, безмолвно веля ухватиться за протянутый локоть, но Юнги, отгородившись от него толстой стеной, продолжает смотреть с непониманием и хлопать глазками. Все Юн понимает, все абсолютно, но на поводу не пойдет, хоть так, но Чонгука опозорит перед людьми. Решаясь разрядить накаленную до красна обстановку, управляющий с улыбкой сообщает, что для Господина Чона и его спутника все давно готово. Низенький мужчина ведет их к самой дальней от входа стене, где за тонкими стенами из расписанной разными иероглифами бумаги спрятаны ВИП-столики для особенных клиентов. Мужчина галантно отодвигает стул для Юнги, а после опускается за стол сам, неторопливо листает меню и делает заказ, а Юнги все это время сидит, как на иголках, потому что Чонгук не может быть таким спокойным, потому что в его глазах всегда бесенята вокруг костров пляшут, а языки пламени лижут черную радужку, потому что Чон Чонгук так просто таких выходок с рук не спускает. Юнги это чувствует кожей, он знает, что обязательно получит, но вот только, Мин думал, что он накричит, ударит, укусит снова, как только они окажутся подальше от любопытных глаз, но мужчина молчит. Это и пугает. — Зачем я тебе? — решившись раскрыть рот и разбить стеклянный купол, что подавлял все звуки, создавая абсолютную тишину, Юнги заламывает собственные пальцы. Он готов в руках скатерть комкать, но выглядеть это будет некрасиво, нужно помнить о манерах и показать Чонгуку, что, несмотря на социальный статус Мина, у него есть определенные навыки, умения и образование. — Я отвечал тебе на этот вопрос. Твой отец должен мне, ты отдаешь долг за него, — будничным тоном сообщает Чон, хотя в глазах снова черти и пламя. Юнги это видит и даже начинает бояться. Потому что в необъяснимой ярости Чонгук может сделать все, что угодно. Мин Юнги в этом не сомневается. — Да бросьте, Господин Чон, я знаю, что из-за простого долга не было бы столько хлопот со мной. Меня заставили бы отрабатывать хоть в борделе, но в доме Хозяина держать бы не стали. Так в чем дело? Здесь все намного глубже и интереснее, — включив голову, Юнги сам пришел к этому, потому что все выглядело абсолютно абсурдно со стороны. У Чонгука много должников, но все они либо долги выплачивают, либо их отрабатывают, но если безумцы решили, что делать не будут ни то, ни другое, то тела их находят только спустя несколько месяцев или лет. Полиция все, конечно, списывает на маньяков и простых грабителей, но все убитые были наркоманами, игроками, алкоголиками. Все были в руках у Чона. — Господин? Хозяин? Интересные слова, не думал, что они так возбуждающе звучат, — хищно ухмыльнулся Чонгук, рассматривая Юнги пристально. Мин мог поклясться, что на секунду Чон словно растерялся, что на секунду потерял контроль. — Ты отрабатываешь долг. — строго отрезал Чон, и теперь Юнги верил, что это была чистая правда. Юнги лениво ковырялся в тарелке, рассматривая зеленые листики салата и кусочки помидора. Есть снова не хотелось. Он уже и не помнит, когда ел нормально. Наверное, еще была жива мама. Она тогда на завтрак испекла вкусные оладья, а обедал Мин с Хосоком вроде бы пиццей. По крайней мере, в доме Чона он почти не питался — было тошно, а все время, после похорон, он проводил в раздумьях — там было не до еды. Аппетитная пища на тарелке, явно вкусная, не привлекала совсем, а Чон уже это заметил, он уже смотрит настороженно, пристально, старается уловить настроение Юнги, чтобы одним лишь словом выбить из привычной колеи мыслей. — Почему не ешь? Снова, — припечатал к земле одним только тоном Чонгук. Он был недоволен и рассержен, хотя Мин уже отчаялся увидеть какие-то другие эмоции и чувства у этого человека, потому что Чонгук одинаковый почти всегда. Злость, недовольство, раздражение и превосходство — всего лишь четыре грани у одного человека. Он, наверное, не может испытать грусть или радость, Юнги так думает, потому что это не для Чонгука. Светлые эмоции и чувства для него бесполезны — в них нет силы. — Мне не хочется. Зачем ты сюда меня привел? — Юнги отложил вилку и устало откинулся на мягкую спинку стула. Ему хотелось спать. Это единственное желание, которое он испытывал в последние несколько недель, больше ничего его не манило и не искушало. — Ты задаешь так много вопросов. Мы в ресторане, пришли поужинать, но ты опять отказываешься от еды. Котенок, ты начинаешь меня раздражать, — Чонгук смотрел исподлобья, он был готов испепелить и уничтожить взглядом, чтобы такой раздражающий Юнги наконец-то перестал испытывать хрупкое терпение Чона. — Тогда отпусти меня, чтобы я не портил тебе жизнь своим присутствием. Или можешь убить, — звенящим голосом сказал Юн, он начинал закипать, сейчас вспыхнет, как спичка, а потом гнев этот ничем нельзя будет затушить. Наговорит много лишнего, определенно поплатиться за свои слова, но гореть не перестанет. — Тебе не кажется, что люди слишком уж легко относятся к смерти? Ты ведь тоже ее боишься, но почему-то отчаянно продолжаешь рваться в ее лапы. Тебе только кажется, что ты хочешь умереть, на самом же деле ты прекрасно осознаешь, что принял бы бессмертие с радостью. Потому что каждому хочется жить. Знаешь, когда человек это понимает? Когда до асфальта остается метр, когда через секунду остановится сердце, когда между пулей и лбом всего миллиметр. Вот тогда глупые букашки понимают, что хотят жить, но мысль эта из их головы пропадает, испаряется. Когда твои легкие будут нервно сжиматься от спазма, а ты будешь прекрасно понимать, что в запасе у тебя всего лишь один вздох, вот тогда, Мин Юнги, ты не захочешь делать этот глоток воздуха, желая продлить жизнь еще хоть на минуту, вот тогда ты поймешь, что не хочешь умирать, — Чонгук, закончив свою тираду, на секунду затих, а после отодвинул с грохотом стул, отчего тот упал, и быстрым шагом прошел к Юнги, который все это время находился в полном оцепенении. Чон больно сжал локоть, поднимая мальчишку на ноги, а после подтащил к себе, пристально рассматривая рисунок на радужке карих глаз. — Ты испортил весь вечер. — презрительно сказал Чон, присев слишком быстро, чтобы Юнги сумел хоть что-нибудь понять. Схватив парнишку под коленками, Чонгук закинул легкое от постоянного недоедания тело себе на плечо и вышел из комнатки. Все гости ресторана уже разошлись, этому Мин даже порадовался, потому что сейчас он выглядел, как дешевая шлюшка, которая не захотела делать минет привередливому клиенту, и теперь клиент тащит ту насильно в ближайшую подворотню, чтобы отыграться на противной сучке. Мин помотал головой, отгоняя ужасные мысли. Он сжатыми кулаками бил Чона по спине, желая освободиться от цепких пальцев, но Чонгук только фырчал каждый раз и нарочно подкидывал Юнги, отчего тот больно ударялся животом о плечо мужчины.

***

В сторону дома Чонгук тащил Юнги уже за руку, крепко вцепившись в тонкое запястье. Мин упирался, медленно передвигал ногами, второй рукой пытаясь освободиться, но Чону все было нипочем. Он, словно тигр, тащил жертву к своему логову, желая поскорее отобедать. Юн знал, что тигр его не убьет, скорее покалечит и изуродует, заберется в душу, все перевернет, съест самые лакомые кусочки, а после будет довольно облизываться и рычать, когда раздробленный на частицы Юнги будет собирать все снова по кусочкам. Уже в доме Чон больно толкнул Юнги в спину, даже унизительно. Так толкают нерадивого ребенка за плохие оценки в школе. Мин чуть было не шлепнулся на чистый пол гостиной. Парень инстинктивно сделал несколько шагов вперед, наивно полагая, что расстояние спасет его от когтистых лап Чонгука. — Сыграй мне, котенок, — обманчиво ласково за спиной. Хриплые нотки злости и раздражения были настолько явными, что Юнги невольно поежился, Он чувствовал, что в Чонгуке разгорается пожар, что Чон просто-напросто Юнги сожжет заживо, если сильно разозлиться. — Я же говорил тебе, что не могу. Я больше не играю, — медленно повернувшись, произнес Юнги. — Если бы и хотел сыграть, все равно не смог бы, — Чонгук зарычал, сжимая челюсть. Ему не нравилось, когда играют не по его правилам, когда перечат и не слушаются. И этот мальчишка… Этот дурацкий мальчишка совсем не страшиться его. Но Чонгук покажет ему страх, он ощутит ужас каждой косточкой своего тела. — Что ж, малыш, если не хочешь играть ты, тогда я поиграю на тебе. — хищный оскал исказил красивое лицо, а глаза стали кроваво-красными, они светились в темноте, ужасая саму мглу. Юнги пятился назад, налетая на мебель, убегая от Чонгука, который надвигался все быстрее, сокращая расстояние. Хищник свою жертву в эту ночь поймал.