Моя ошибка

Кэролайн лежала на холодном полу в неизвестном ей месте, не различая ни единого образа, ни одной черты до тошноты опустевшего, размытого мира. Необъяснимое ощущение полной уверенности, что ее жизнь подошла к концу, не отпускало ее и заставляло ненавидеть себя с еще большей силой. Веки, казавшиеся чугунными, стремились поскорее закрыться и не видеть больше происходившей с ней бессмыслицы. Но она вела с ними нещадную войну, заставляя столкнуться напрямую, глаза в глаза, с тем, во что она превратилась и чем стал весь этот мир. Она не могла пошевелиться. Боль во всем теле танцевала страстные танцы, не давая сдвинуться с места или хотя бы пошевелить пальцем. Она невольно представляла образ женщины в роскошном кроваво-красном платье, танцевавшей танго в глубинах ее подсознания. И каждый ее шаг, каждый удар острым каблучком об кирпичик мозга причиняли Кэролайн нестерпимую боль, тут же эхом отдающуюся во всех без исключения клеточках тела. Так она представляла боль. Бред, конечно, но так было легче. Да это и неважно. Сейчас ничего не имело никакого значения. Одержав победу над собственными глазами, Кэролайн все-таки размыкает их и видит кол, торчащий из ее груди. Судя по сумасшедшей боли, он был пропитан вербеной. Да и она тоже, скорее всего, была основательно накачана ядом, так как не могла и поднять руки, чтобы вытащить кол из тела. Она лежала на каменном полу, в каком-то подвале, освещенном приглушенным светом. Голова снова бессильно падает, больно ударяясь об пол. С ума сойти. Сайлас снова обвел их всех вокруг пальца. Но об этом думать не было ни сил, ни желания. Первой ясной мыслью в ее голове снова стал Клаус. Сейчас она жалела, что потратила столько своего времени на ненависть к нему. Как же все было глупо и бессмысленно! В эту минуту ни ненависти, ни злости, ни обиды, да и вообще ни единой тени отрицательных глупых чувств, которые он якобы у нее вызывал раньше, не было. Напротив, мысли о нем — это единственное, что согревало ее изнутри в этот момент, когда она сама уже не значила ничего. Его голос эхом повторялся в ее голове, снова и снова, приглушая звуки танго, под которые женщина в платье продолжала свой безжалостный танец. «Возможно, однажды ты позволишь мне…» Вряд ли. Вряд ли я смогу теперь позволить тебе это, Клаус. Прости. Прости меня. Жаль, что я не смогу сказать тебе этого сама. Вокруг ничего не происходило. Разве что, рушилась ее жизнь. А она шла по ее руинам в поисках чего-то неизвестного ей самой. Да, она почему-то держалась за жизнь. Тишина убаюкивала и вот она, уже не в силах бороться, смыкает веки. Пусть Бог простит ее за то, что она так мало боролась и так просто сдается. Боль стала постепенно стихать, словно кто-то убавил звук на колонках, и женщина в красном уже не так отчетливо слышала музыку. «Я люблю тебя, Кэролайн» — звучит в ее голове, и сердце в последний раз глухо отбивает в груди незнакомый ранее ритм и сводит от нежности перед тем, как замереть и упасть куда-то в пустоту. Сейчас она просто отдавалась в холодные руки смерти, в надежде увидеть лицо Бога, зная, что Он ее не ждет. Ей там не место. Ей теперь нигде не место. Нигде… Пожалуйста, не жди меня, Клаус. Я уже не смогу прийти. Теперь слишком поздно.