Damned

Когда жизнь будет течь, Будет течь и струиться, Ты узнаешь меня В улетающей птице. Ты узнаешь меня, Вспомнишь что-то родное. Глубоко. Навсегда. Только я стану морем.

      Чуя проснулся от странного звука: лихорадочным стуком его оглушало собственное сердце, а простыня, по которой он еще в полусне провел рукой, оказалась мокрой. Он поднес пальцы к лицу, с трудом раскрывая глаза и не сразу осознавая, что они перепачканы кровью. Сон как рукой сняло.       Дазай так и лежал на животе. Одна окровавленная рука как раз находилась возле Чуи, перепачкав простыни. Накахаре не стоило большого труда перевернуть любовника на спину, который в это время издал тихий стон, больше похожий на хрип, но все ещё не открывал глаз.       Чуя не был сторонником кровавых убийств. Прежде он был равнодушен к крови, но теперь его почти трясло от вида перепачканных простыней. Хотя это явно было связано с тем, что кровь принадлежала Дазаю — что тот сделал, все еще оставалось загадкой. Дрожащими руками Накахара выудил края длинных бинтов со столика возле постели, а потом принялся заматывать их на чужих запястьях. Дазай ещё не приходил в себя, но дышал очень тихо и ровно.       Часы ожидания казались вечностью. Накахара закутал Осаму в плед, мимоходом замечая россыпь следов их бурной ночи на его бледной коже. Становилось немного стыдно, но вместе с тем и приятно. Мысль, что все было как-то связано со странным состоянием Дазая, не давала покоя. А вызывать врача для бессмертного ками… Казалось верхом абсурда.       Дазай как-то сказал, что Чуе бы пошло курить. И если бы он поддался этой пагубной людской привычке, то к вечеру прикончил бы пачку. Но вместо этого Чуя мерил собственную квартиру шагами, искал информацию о богах, с силой молотя по клавишам ноутбука. Дазай не реагировал на собственное имя и внешние раздражители, он был очень слаб и истощен совсем как… Обычный человек. Хотя вряд ли такое вообще было возможно.       Когда Осаму очнулся вечером, с трудом приподнимаясь на лопатках, Чуя тут же бросился к нему, сжимая чужую руку в своей. Она уже не была такой ледяной, как прежде.       — Ты как, Осаму? — Накахара даже не сразу понял, что впервые назвал его по имени.       Но от Дазая это не укрылось. Лёгкая улыбка появилась на бледном лице. Он сделал глубокий выдох, будто привыкая к самому себе.       — Паршиво, наверное. Спасибо, что спас меня.       — О чем ты? Почему ты истекал кровью? И почему твоё сердце…       Чуя вдруг осекся на полуслове. Он склонился к Дазаю ближе, прижался лицом к его груди — сердце стучало медленно и ровно. С широко раскрытыми от удивления глазами Чуя отстранился и коснулся пальцами щеки Осаму. Ожидание растянулось: прошли доли секунды или часы, прежде чем серые пятна некроза обезобразили бледную кожу.       — Вот же сволочь! — отдернув руку как от огня, Чуя отшатнулся, чудом не рухнув с постели. Хотя сильней всего хотелось ударить Дазая, а не сжимать кулаки до кровавых полумесяцев на коже от отросших ногтей.       — Я не знал, что все случится именно так, — впервые в голосе Осаму прозвучала вина. — Ками могут быть с людьми, но им воспрещается любить друг друга. Физическая близость порождает нечто более совершенное. И пусть мужчина не может понести, в любом случае такой союз нарушает законы мирозданья.       Чуя скрестил руки на груди, едва сдерживая собственную ярость. Если прежде Дазай уже и видел в голубых глазах ненависть, то теперь в них были боль и ужас. А ещё страх, почти животный и неконтролируемый, что заставлял отодвинуться сразу же, когда Дазай, пошатываясь, сел на кровати рядом.       — И почему ты не сказал мне? Ты же все знал.       — С Одой все было иначе, — Осаму, казалось, погрузился в собственные мысли, с какой-то неловкостью стараясь одеться. В его жестах больше не было завораживающей лёгкости, аура всезнания и уверенности рассеялась, но взгляд, обращённый на Чую, все ещё теплел любовью.       — Сильный ками поглощает сущность более слабого. Лишает бога способностей, обращая в человека. Но я уверен, что теперь твои прикосновения не будут нести людям смерть. Моя способность уже много веков помогала людям, так что теперь ты можешь не бояться и не прятать свои прекрасные руки.       — Но Порча убьет тебя, Дазай! — в яростном крике прозвучала скорбь всего мира. Чуя будто уже лишился того, кого любил. Он не знал, отчего в нем крепла такая уверенность, порожденная в мыслях скорей на интуитивном уровне. — Мне плевать на остальных, я хочу касаться только тебя, чёрт возьми! Хотя чего это я распинаюсь, если ты сделал все так, как сам хотел? Теперь все бессмысленно.       После всей этой гневной речи Накахара обреченно поник, вцепившись в собственные волосы с такой яростью, будто хотел их вырвать. И когда Дазай хотел взять его за руку, на которой все ещё едва заметно отливали золотом тонкие нити, то Чуя отшатнулся от него.

Как от проклятого.

За стенкой в тишине Один и тот же крик. И в сотый раз по кругу Кому-то повторяют: Дыши, дыши, дыши… Дыши!

      — Я тебя ненавижу.       — Знаю. А я хочу тебя поцеловать.       — Ты настолько хочешь умереть, что сам напрашиваешься на Порчу?       Дазай скрестил руки на груди. Он плохо спал уже вторую ночь. Говорил, что шум воспринимается иначе, что теперь он отчетливо чувствует голод, холод, страх. Прежние воспоминания Осаму видел сквозь сизую дымку, а прожитые века сливались перед ним в один снежный ком. Скудный разум человека не был способен вместить в себя все то, что пережил ками. Если внешне ничего не изменилось, то внутри Дазай ощущал себя переломанной куклой. То ли Чуя чувствовал это, то ли просто боялся снова увидеть некроз на его коже.       — Да плевать я хотел на твою Порчу.       Накахара не ожидал, что его дернут за воротник, притянут к губам с таким жаром, что они столкнуться лбами, зубами. Кровь будто прилила к губам, становилось больно обоим. Тонкие пальцы Дазая вплетались в рыжие волосы, тянули так, чтобы не оставалось сил отстраниться. Накахара чувствовал губами чужую ярость и решимость, жадное желание доказать ему, что все в порядке.       Но веры в это не было. Как и прежде, Чуя из страха рвался назад, отстранялся, сжимая чужие запястья с такой силой, что они снова начинали кровоточить даже сквозь плотную ткань бинтов.       Чуя жмурился, чтобы не видеть некроз, дрожал в желании переступить грань собственных запретов.       Чуя просто хотел быть счастливым.       И если прежде он мечтал коснуться целого мира, то теперь, когда мог это делать, мир мерк, казался грязным, пустым и ненужным, проигрывая перед Дазаем. Ведь когда миром для Накахары наконец-то стал ками, сила которого спасала от Порчи, жизнь стала яркой, прекрасной. Но теперь все это обратилось в пепел, стало серой не сходящей сеткой некроза на замотанных бинтами руках.       — С тобой невозможно находится рядом. Ты невыносим! Эгоистичный, наглый самодур, — Чуя чувствовал, как горят щёки. По привычке руки его потянулись к перчаткам, чтобы спрятать руки.       Хотя Дазай и так видел, что тонкая золотая нить с каждым днём становится все бледнее и меркнет из-за бессильной злобы, ненависти и непонимания. Он сам разрушил их хрупкий миг равновесия, но при всей своей мудрости Осаму не догадывался, что обида заключалась не в том, что теперь он стал человеком…

Он просто не сказал, что с момента своего воскрешения мечтал именно об этом.

Любовью чужой горят города, Извилистый путь затянулся петлей. Когда все дороги ведут в никуда, Настала пора возвращаться домой.

      Он сидел у берега реки, комкая пальцами последний недоеденный онигири. Аппетита снова не было.       В какой-то момент тоска стала совершенно невыносимой: хотелось биться о стены собственной комнаты, разбрасывать сложенные в стопки вещи, кричать о боли, срывая голос. Наверняка в то же время Чуе было намного хуже.       Дазай не понимал, как прожить оставшиеся годы жизни с пользой хотя бы для самого себя. Теперь он не мог помогать людям, постоянно забывал многое из того, что знал прежде. Времена изменились, ценности и приоритеты тоже. К тому же он столько времени существовал как ками, а теперь не знал, каково это снова быть человеком.       О штанину что-то потерлось, вынуждая опустить голову вниз. Осаму увидел трехцветного кота — большой редкостью вообще было встретить почти в черте города бродячее животное, не говоря уже о таком необычном красавце.       — Ты тоже потерялся?       Подхватив незваного гостя на руки, Дазай медленно погладил его по самой макушке между ушей. Кот, казалось бы, не возражал. У него не было ошейника, а ещё напрочь отсутствовало чувство страха, раз он позволял незнакомому человеку себя трогать.       — Мёртвые ками угасают быстро, подобно старым людям, — Дазай гладил кота, вслух продолжая диалог с самим собой. — Ода прожил лет пять, кажется. Но все это время мы жили размеренной жизнью, пусть он и знал о пророчестве, о метке и о том, что я уже полюбил другого — того, кто растопчет моё сердце в то же время, когда оно снова начнет биться.       Чуя ушёл на третий день человеческой жизни Дазая. Оставил после себя перчатки, ставшие теперь ненужными.       Осаму всегда носил одну из них в кармане как талисман. А еще любил смотреть, как расцветает сакура. Он не нуждался в деньгах — прежде многие люди щедро одаривали его за спасение, не умея принимать отказов. Этого хватило бы ещё на десяток безбедных жизней, а не на одну так быстро угасающую — то ли тело подводило, то ли сердце.       Дазай не знал, что болело сильнее.       — Он не верит в нас, он ищет других ками и собственное пророчество. Если бы поверил, то наверняка бы смог коснуться, — Осаму поправил за ухо прядь волос, в которых уже появилось первое серебро, чтобы те не лезли в глаза. — Но я все равно его жду.       Осаму поднял голову и долго вглядывался вдаль...

Пока ветер подхватывал лепестки сакуры и тянул их за собой в море.

extremitas