Damned

All I ever wanted, All I ever needed, Is here in my arms. Words are very unnecessary, They can only do harm. Всё, что я когда-либо хотел, Всё, что мне когда-либо было нужно, Здесь, в моих руках. Слова совершенно не нужны, Они могут только всё испортить.

Разве это возможно — чувствовать чертову связь с тем, кого видишь второй раз в жизни?

      Уже дома Чуя достал лучшую бутылку вина из своих запасов, будто бы сегодняшняя встреча была для него настоящим праздником. Наслаждение вкусом было вдвое приятнее благодаря внимательному взгляду прямо напротив. Дазай почти не пил, но, похоже, ему нравился темно-бордовый цвет напитка. Он долго вертел бокал на тонкой ножке в своих пальцах, пока Накахара пытался справиться с собственными эмоциями. Чуя не понимал, как можно возненавидеть и одновременно полюбить практически незнакомого человека, желать подчинить его себе и доказать… А что именно доказать, ускользало каждый раз, оставаясь просто импульсом, гудящим на подкорке, чувством, растекающимся по венам — чем-то нечеловеческим, что не нуждалось в словах и названиях.       Дазай молчал, но в царящей тишине было нечто правильное, отчего нарушать её не хотелось. Чуя впервые размышлял о смерти, о том, как наверняка одиноко жить столетиями, наблюдая за сменой режимов, людей и ками. Если это и было пониманием, то таким же стихийным, неподвластным законам человеческой логики и словам.       — Ты мне доверяешь? — это были первые слова с того момента, как они зашли в квартиру.       А Осаму вдруг улыбнулся: губами, глазами, собственным мертвым сердцем. Почему оно мёртвое — Чуя знал, отчетливо чувствовал по холоду чужих рук и странной медлительной плавности жестов.       — Там точно такая же, — Осаму кивнул на чужую руку, которую оплетали золотые нити метки, пока та все еще охватывала его собственную ладонь. — Но тебе я доверяю.       А потом Чуя и сам почувствовал счастье, щедро разделенное на двоих. Он даже помогал Дазаю раздеться, и пусть тот совершенно в этом не нуждался, но не прерывал — лишь прикрывал глаза, пытаясь раствориться в своих ощущениях и жадно вслушиваясь в лихорадочный стук сердца Накахары. Размотанные запястья снова кровоточили, пока Чуя не притянул их к своим губах — пачкая их бурым росчерком крови, подобно женской помаде. Он не остановился на этом, оставляя бледные следы своих поцелуев на размотанной шее, скользил языком ниже к давно зажившим, но все ещё пугающе жутким рубцам на спине Дазая.       Это было откровением.       Как и самое главное, прячущееся под двойным слоем бинтов слева на груди.       Чуя знал, как где-то внутри тесной клетки рёбер, что так сильно обтянуты кожей, надежно спрятано сердце — уже столетия оно не бьётся, сохраняя вечную жизнь своему владельцу. Но по бледной коже прямо над ним сияющим клубком переплетались нити, к которым Накахара зачарованно тянется руками.       Только тогда метки оживают у обоих, сплетаются в золотые слова на неведомом наречии, которое отчего-то понимает только Дазай. Чуя чувствует, что для него ещё не время, но не злится, лишь размазывает остатки крови по губам своей родственной души, когда целует Дазая так, будто от этого зависит жизнь обоих.       Накахара не помнит, как раздевается сам. Как они с Дазаем сплетаются друг с другом в объятьях, теснее которых невозможно представить.       Чуя впервые засыпает без снов.

Pleasures remain, So does the pain. Words are meaningless And forgettable. Наслаждение остаётся Так же, как и боль. А слова бессмысленны И стираются из памяти.

      — Ты в этом точно уверен? — Чуя приподнимается на локте, смотрит так пронзительно-остро, будто что-то подозревает.       Дазай улыбается, старается стереть это ненужное напряжение прикосновениями рук, кротостью поцелуев.       Дни сменяли друг друга. Пропало ощущение времени. Чуя отказался от работы в Портовой мафии, проводя все свободное время с Дазаем. Он даже видел, как тот спасал людей: в такие моменты от груди Фукурокудзю катился невидимый человеческому глазу ком чистой энергии, что вылечивал людские оболочки. Ведь души таких людей часто были нетронуты смертью. Они заслуживали спасения.       У них почти не было тайн друг от друга. Дазай даже честно рассказал о том, как пытался покончить с собой до того, как стал ками. Как действительно с самого детства был очарован смертью и грезил о ней, но вместо неё обрел бессмертие.       Арахабаки больше не буйствовал внутри Чуи, пусть он и знал, что однажды настанет день, когда собственная сущность поглотит его рассудок и лишит надежды, а сотни людей — их жизней с одной лишь только целью.       Ради спасения собственной сущности. Ради вечности Арахабаки пойдет на что угодно, чтобы после вернуться в этот мир в новом земном обращении. И если Чуя не грезил войной, подавливая в себе одержимую страсть к убийству неугодных, то новая его реинкарнация может быть настроена совсем иначе.       — Вполне вероятно, что твои проблемы с самоконтролем связаны с внутренним напряжением, — Дазай говорил это с легкой полуулыбкой, подражая тону лектора. Чуя в этот момент коснулся его бедра, медленно погладил прохладную кожу. Они так долго это откладывали, что осознание грядущего до сих пор с трудом укладывалось в его голове. — С сексуальным напряжением в том числе.       — Сущий бред, — Накахара поддел пальцами чужой подбородок, вцепляясь в него пальцами, чтобы притянуть ближе. Жадный поцелуй перерос в легкий укус, а хватка на плечах стала почти болезненной. На время Дазай словно бы перестал дышать — каждый раз это пугало как в первый. Чуя прижимался к ледяной груди, жадно вслушивался в пустоту.       Он не знал, что может быть что-то гораздо лучше этого.       Ощущение внутреннего жара, короткий стон куда-то в плечо. Когда Дазай погнулся в пояснице, а потом и вовсе приподнялся, усаживаясь на его колени, Накахара лишь сипло чертыхнулся сквозь зубы.       Осаму же что-то неустанно шептал на древнем японском языке. Чуя улавливал лишь отдельные слова между мучительно медленными фрикциями: рождение, отвержение, сила, страх, поклонение, связь, единое, Арахабаки. Имя сущности ками Осаму произнес на выдохе, пока рисовал невидимые узоры кончиками пальцев сначала между лопаток Чуи, спускаясь до самого копчика, а потом уже и на своей коже, словно они не занимались любовью, а проводили ритуал.       Накахара растворился в собственных ощущениях: он чувствовал запах трав от темных волос, в которые так любил утыкаться носом, мягкость простыней, на которые рухнул спиной, вцепляясь в чужие бедра. Границы ночи размылись, но даже в темноте Чуя видел так ясно, как днём. Реальным оставался Дазай: терпкий запах пота сводил с ума, как и солоноватый вкус кожи, в которую хотелось впиваться губами и зубами, чтобы приостановить поток пугающих слов и услышать наконец-то стон. Чуя замечал отголоски собственного безумия и удовольствия в почерневших глазах Осаму, когда тот, упираясь ладонями в его грудь, на секунду замер.       Было что-то волнующее и ужасающее в этом коротком и таком внимательном взгляде.       Оргазм оставил после себя чувство безграничного счастья и тоски. Дазаю потребовалось ещё несколько быстрых движений рукой, прежде чем он обессиленно слез с чужих бедер и рухнул рядом с Чуей.       Тот не нашёл в себе сил даже поцеловать его, лишь смотрел в карии глаза долгим пронзительным взглядом, прежде чем провалиться в глубокий сон. Чуя уже не замечал, как руки Осаму дрожали, когда тот поглаживал его волосы — этот жест всегда успокаивал Дазая. Ведь он уже чувствовал, как лёд растекается по венам от самого сердца и силы медленно покидают его.       Ведь счастье одного несло смерть другому. Совсем как с Одой когда-то.

Фукурокудзю в последний раз закрыл глаза.

purificatio