micrurus corallinus

Что ж, сейчас она могла похвастаться апартаментами в Каннамгу. И, честно сказать, на радость по этому поводу у Мин просто не хватало сил. В настоящее время эту квартиру на 10 этаже когда-то престижной многоэтажки с трудом можно было назвать раем на Земле. Ад уже столько месяцев стоял огнем у порога, дышал Юнджи в затылок, пусть в ее ладони и был с силой сжат тяжелый Глок с заполненным под завязку магазином*. За панорамным окном темно, хоть глаз выколи, и уже давно оглушающе тихо. Юнджи гасит легким выдохом свечу, подмечая, что ночь сегодня опустилась на город чуть раньше, чем всегда. Остается лишь призрачная надежда на солнечный завтрашний день. Если он, конечно, вообще наступит. Она сиротливо кутается в черную куртку, пропахшую гарью и свинцом крови. За стеной слышен шорох и глухие шаги. От этих звуков на сердце чуть спокойнее и легче. Бремя существования уже не так сильно тяготит глотку болезненным спазмом страха, лезущего из всех дыр аналогично сквозняку. Его липкость уже привычна до мерзости, но неизбежна, увы. Она подобна тому лекарству, что принимает смертельно больной, чтобы не прервать свою жизнь преждевременно. Юнджи, возможно, уже покончила бы с собой. Что мешает ей? Под боком пистолет, удобный, удачно попавший в руки так вовремя. Одно усилие – никаких проблем. Это каждодневное выживание – не долбанный художественный фильм со счастливым концом. Но постойте. Ее не убил даже этот чертов вирус, обративший миллиарды людей в тупых тварей, охотящихся за чужими мозгами. Этот иммунитет как глобальная дурацкая шутка, идиотский пранк. Такой же тупой и до конца не понятый. Проверяющий на прочность. Природное упрямство не позволит сдаться и просто так уйти. Кроме того, как она может исчезнуть сейчас, молча выстрелив себе над глоткой? Кто Юнджи такая, чтобы отнимать одну единственную паутинно-тонкую надежду у ребенка, почти что уже ее собственного. У этого глупо выжившего тонсена с таким же иммунитетом на вирус. Тогда, 9 месяцев назад, был октябрь, морозный, но, к счастью, сухой и тихий от штормовых ветров. Юнджи была на грани веры в себя, ее силы подходили к концу. Тело болело от холода и усталости, а голова постоянно гудела от непривычной тишины мегаполиса, прерываемой хрипами тварей и истошным криком тех, кому не посчастливилось от них убежать. Ужас тогда везде преследовал ее попятам, кусался и пугал темнотой. Мин уже обустроилась в той самой квартире и не выходила без надобности вовсе, раз в неделю воруя (серьезно, воруя (?), мы в чертовом аду) продукты из ближайших магазинов. День тогда выдался светлым. Солнце заменяло любую самую сладкую карамель, лилось медом в окна, сталкиваясь с прозрачными витринами пустого, грязного города. Запасы еды подходили к концу, и голод толкнул Юнджи на улицы. Тегеранно, когда-то главная дорога района, текла по мертвому Сеулу страшной змеей, отпугивающей пустотой и безмолвием. Идти так далеко от убежища было, конечно, необязательно, но надежда найти хоть кого-то живого тут, среди мертвизны, ее пленила. И солнечный день тянул вглубь черного города. Чутье Мин не подвело. Он показался из темноты подворотни, перемазанный в сухой земле и пыли, с драными в мясо коленками и в порванной одежде. Кровь текла тонкими струйками с ран на локтях, по ладоням вниз, на черный асфальт. Оленьи глаза, большие и темные, блестели чем-то тяжелым, невыносимо безнадежным. Трепет кошмара на дне его агатовых зрачков поразил Юнджи. И хотя внешне хрупким этот пацан не казался совсем, его внутреннее состояние явно было здорово покалечено и хило. Юнджи подняла пистолет, направив ствол в его сторону, с тихой решимостью и спокойствием. Нажала на курок. Парень вскрикнул так по-ребячески, как пищат самые настоящие дети. А потом заплакал, глухо, будто шепотом. Она убила тварь за его спиной. С тех пор этот пацан, Чонгук, Юнджин младший, тащит ее существование продолжением своей же жизни. Не будь его, Мин уже закончила бы эту не имеющую конца череду дней, пропитанных безразличием к окружающей ее действительности, уродливой и скудной на события. Впрочем, с этим она, кажется, погорячилась. Потемки улицы разрывает свет фонаря, мечущийся отчаянно и быстро, будто мотылек у дымчато-желтой лампы. Сердце замирает в грудной клетке. - Чонгук! Тот в секунду оказывается рядом. Взглядом окидывает дорогу за окном, видит свет и застывает изваянием, дыша тяжело и глубоко, как загнанная до пены лошадь. Их дурацкая, наверное, тупая решимость, отработанная месяцами совместного выживания, срабатывает без осечек. Вместе, в непроглядном мраке комнаты, наощупь и по памяти, они находят все необходимое для собственной защиты: несколько ножей, бейсбольную биту, пистолеты. Зажигают фонари, чуть блеклые от подсевших батарей, и спускаются вниз. Их движения медленные и тихие, как у кошек. Каждый поворот, каждая ступень или выступ тут уже до тошноты знакомы и выучены наизусть сотнями вылазок. Страх давит на голосовые связки, так что идут они молча, лишний раз не выпуская взволнованный выдох. Живых людей тут не встречаешь часто. А если Юнджи и Чонгуку они все-таки попадались, то встречи эти не были столь уж желанны. От одичавших, обезумевших от кошмара, ждать можно было чего угодно. Нападения в том числе. Так что, групп выживших они не касались, предпочитая их избегать. Почему же сейчас они несутся вниз, даже не зная, что их ждет там? Хороший вопрос. Уже перед дверью подъезда Юнджи внимательно сканирует взглядом Чонгука, с ног до головы осматривая крепкую фигуру в блеклом свете фонарей. Ее грудь стеснена легким волнением и привычно липким ощущением страха где-то под ребрами. Чонгук немного худощав после зимы, джинсы висят на его сильных бедрах, а под глазами васильково-голубые синяки от недосыпа. Но он смотрит в ответ, легко кивая головой, как бы давая понять «да, нуна, я буду в порядке». Чонгук не боится уже давно, и Юнджи подбирается вся, вовремя понимая, что на сопли и слюни у них просто нет ни времени, ни шанса. Никто здесь не горит желанием умирать.

***

Все обходится парой израсходованных пуль и замызганной кровью битой. А еще новым выжившим. Что ж, видимо, к их с Чоном компании присоединяется еще человек. Чонгук с опаской, но уверенными движениями обрабатывает раны новенького, поливая обильно его ладони и коленки перекисью. Детское лицо того морщится от боли и мерзкого шипения жидкости на свеже-ободранной коже. Юнджи лишь крепче сжимает в руке ствол пистолета, готовая стрелять, если придет время. -Как тебя зовут? – Чонгук протягивает незнакомцу кусок ваты, чтобы приложить к царапинам. -Чимин, - его голос хриплый и явно стесненный кашлем, но даже так Мин слышит его необычайную для парня высоту и звонкость. Выше, чем у Чонгука, на грани контртенора. -Привет, Чимин, - Гук по-доброму хмыкает и поднимается с коленей. – Ты можешь отдыхать, здесь ты в безопасности. Чимин только медленно, на грани сил, кивает своей светлой макушкой. -Я схожу за едой, - чуть касаясь руки Мин, Чон выходит из комнаты, напоследок смиряя ее предупреждающим взглядом. Да, нехорошо сейчас грубить пацану. Юнджи прикусывает губу, сдерживая сидящий в глубине головы вопрос. Как он выжил? Этот Чимин хрупкий, как статуэтка, худой и легкий. Ростом едва ли выше самой Юнджи, пусть для девушки она была высоковата. Да и Чонгук на собственной спине дотащил пацана на 10 этаж, что в общем-то не так и легко сделать. Лицо у Чимина усталое, испачканное грязью и дикой собственной изнуренностью. В мягком свете свечей видны округлости щек, но заметны уже скулы, вызванные голодом и истощением организма. Губы его должны быть пухлые и приятно большие, однако они сухие и искусанные, запачканные кровью и сажей. И пусть он костлявый и тощий сейчас, Юнджи уверена, не случись этого вируса, он был бы самым красивым парнем, которого ей приходилось бы видеть. Мин иногда думает о том, сколько прекрасного они потеряли вот так, просто оказавшись жертвами жуткой болезни. И пусть они живы, дышат и существуют, пусть их положение сейчас относительно стабильное и не самое жуткое из всех возможных, Юнджи больно смотреть, как умирает надежда на счастливую и яркую удовольствиями жизнь этих молодых парней, полных когда-то азарта и страсти, а теперь утопленных в этой болезненно-неправильной действительности, пропитанной страхом и отчаянием. Без той самой надежды хоть на еще один теплый солнцем день. -Ты можешь прилечь на кровать. Тебе надо отдохнуть. Чимин открывает испуганные глаза. Зрачки бегают из угла в угол комнаты, утыкаясь в темноту и мрак за пределами света огонька. Тело его начинает трястись и валится на бок, едва не надламываясь в спине. Когда Чимин сворачивается в кокон, как гусеница, Мин накрывает его своим одеялом, укутывая как ребенка. И слышит за спиной тихий смешок Чонгука. Чтобы она, суровая ледышка Мин Юнджи, уступила кровать неизвестному парню? Боже, эта жизнь станет, кажется, еще сложнее. На ее плечах еще один ребенок. И такой красивый, черт!