Акрасия

Когда тебя топят, то ты себя не контролируешь, И судорожно совершаешь движения. Когда перестают топить, то ты уже способен задумываться, Но продолжаешь по инерции направляться вниз. И чтобы всплыть обратно на самый верх, Остаётся лишь умереть и родиться заново.

***

      — Почему именно сакура?       Приятные глазу отблески солнца снуют по комнатке. Они нагревают паркет и выпекают соль из разбросанной по полу влажной одежды. В углу, где больше всего тени, припрятаны тюбики с краской, а вокруг них разлит калейдоскоп разноцветных капель. Юнги перестал оттирать их — надоело, — Чимин в этом плане невыносим, никак не может приучить себя к порядку. И это, пожалуй, его единственный выдающийся минус, который можно было обнаружить за полгода совместной жизни. В остальном он привлекает по всем параметрам (не о внешности речь) — даже пыль иногда протирать берётся. Правда, делает это не так тщательно, но делает ведь! Каков прорыв!       — Переживаешь, что не впишется в твой угрюмый интерьер? — усмехается Чимин, чьё довольное лицо украшает несколько мазков маслянистой краски.       Отчего же угрюмый? В этом небольшом домишке, расположенном на окраине мелкой деревеньки, цвета более оживлённые по сравнению с сеульской квартирой Юнги. Здесь уютно: потолок деревянный, с нависшими балками, стены изнутри отделаны каменной кладью (для прохлады); огромная гостиная с окнами в пол, отдельным уголком с мольбертом и прочим художественным барахлом, диванчиком, камином и длинным обеденным столом (будто на дружную семью); кухня полна разнообразных полок с декоративной глиняной посудой, и лишь если хорошо присмотреться, можно отыскать более современную утварь — пара кастрюль, тарелок и чашек, — припасённую на случай закрытия закусочной через пару улиц. Витиеватая лестница, ведущая в спальню — по мнению хозяина, — изюминка дома. Она вырезана из белого дуба и стоит немыслимых денег, а потому Чимин не смелется таскаться по ней в грязной от акрила рубашке. В спальне всё так же минималистично: двуспальная кровать да гардеробная, что в большинстве своём полна летних вещей — никакого дресс-кода. А ещё на втором этаже расположен большой балкон, оплетённый плющом и выдерживающий на своих перилах десяток крупных плетёных корзин с цветами. Чимин героически пообещал хозяину ухаживать за растениями и потому каждое утро бегает и поливает те водой, обрывает пожухшие цветки и гордится ими, будто бы поступившими в первый класс детьми. Такой гордый родитель — даже фотографии на память делает: вот азалия распускается на рассвете, а это вереск — скоро очаровательно начнёт набирать цвет. Сентябрь же!       Юнги не сдерживает улыбки, замечая в отражении панорамного окна, как Чимин прикусывает кончик языка, сосредоточенно вырисовывая переход от пожухших цветов сакуры к совсем молодым — ароматным и светлым. Жнеца доверху заливает тёплыми чувствами от созерцания этой очаровательной картины, и он спешит крепко-крепко обнять увлечённого паренька со спины, привычно зарываясь носом в его тёмную шевелюру. Вокруг пахнет льняным маслом — природным растворителем красок — и ещё немного деревом. Год назад Юнги свихнулся бы от такой спеси, а теперь поглубже вдыхает ароматы, обязательно захватывая полюбившуюся ваниль. Она тут, рядышком совсем приютилась, на чужом затылке и кончиках волос. Это вкусно, ну, очень вкусно.       Чимин в объятиях крутится, размахивая кисточкой по сторонам и, конечно же, пачкая все в радиусе метра брызгами краски. А ещё она на его щеке легла неровным штрих-кодом, нежно-розовым, приятным — Юнги его стирает большим пальцем и довольно обтирает об воротничок бежевой рубашки художника. Тот замечательно хмурится, пытаясь казаться хищным зверем, даже клыки кажет, а, заприметив добрую усмешку Юнги, сменяет гнев на милость, мягко целуя вредителя в губы. Он ближе притягивает жнеца к себе за шею, и его холодная ладонь резко контрастируют с чужой горячей кожей — распаренная, только из кипятка душа. Чимин улыбается сквозь поцелуй, когда под подушечками пальцев ощущает мурашки, а Юнги ему в отместку кусается, цепляет зубами пухлую нижнюю губу, слегка оттягивая и щурясь. Вредитель же, ну.       И да, уже сентябрь: крабы недовольно выползают из песка, вьют новые миры, опровергая хаос. Сейчас город стоит в лихом солнечном тумане — слегка влажно и привычно жарко. Подходящее время для ныряния с низеньких скал в соль гребешков волны. Чимин не ярый фанат сего развлечения, зато Юнги, будто бы маленький мальчик, будто бы вновь вернувшийся на моря беженец, не упускает шанса упасть с высоты в воду, удариться о неё затылком и заглотнуть побольше противного йода. Чимин же предпочтёт преданно ждать его на берегу, ковыряясь в тёплом песке и высвобождая из-под него обломки раковин ракушек. Сегодня вот фиолетовую отыскал — Юнги сказал, то редкость, и предложил забрать домой. К сотням таких же ракушек.       Да, уже сентябрь — прошло ровно полгода, как Чимин в порывах отчаянья высказал жнецу своё желание посетить Италию. Чемоданы собрали за одну ночь. В них уложили только самое важное: одежда потоньше, несколько пачек денег, бутылочка ванильного шампуня, пачка ментола, пачка вишни, документы и кольт (безопасность превыше всего). Всё остальное было решено докупить по приезде — нажить, как говорится. В Сеуле остались багажи плохих и хороших воспоминаний, там остался Чонгук и Тэхён, яркие огни притона и полумрак бархата. Там осталось начало всего, памятное и местами болезненное. Зато Джин отказался останавливаться в Корее чуть дольше положенного и с ярчайшей улыбкой на лице встречал пару в аэропорту, хвастаясь, как урвал последний билет в бизнес-класс.       Он многим помог за это время. По прилёте во Флоренцию сразу же отдал гостям в пользование свою любимую квартирку, даже машину выделил — не Феррари, конечно, а красное Ламбо, чем подогрел недовольство Юнги. Ему всё-таки по вкусу строгость, а не такой привлекательный спорткар. Да как вообще в нём по городу можно ездить?! Сплошное ненужное внимание. Но Джин на это лишь фыркнул, по-хозяйски поглаживая капот машины, мол, не слушай этого дурака, он совсем не смыслит в искусстве. О, и кстати, об искусстве: Чимина было решено сразу же пристроить в Академию, чтобы навыки попусту не пропадали, а, наоборот, лишь совершенствовались. Хоть парень и сомневался немного, трясся в ночь перед вступительным экзаменом, но от своего всё равно не отказался — под подбадривания Юнги, а конкретно «да не переживай так, если что, Джин поможет: я заметил, у него денег в банке как-то неприлично много» или «ну, а кто, если не ты, Чимин? Скажи мне, кто?». Никто, кстати. Пак успешно сдал вступительные и уже через пару дней, довольным, нарезал круги по магазинам, скупая полки красок и разной жёсткости кисточек.       Ему становилось лучше с каждым днём. Чимин пережил личностный кризис, стал обновлённой версией себя. И лишь иногда, совсем редко, подскакивает с кровати в ночи и прижимается к Юнги, безумно шепча, что неоновых фонариков было сорок шесть, а один сгорел, под подушкой пакетик ЛСД, а атлас на ощупь какой-то жёсткий, особенно, когда елозишь по нему щекой. Жнец его от этих наваждений всячески оберегает, непривычно много говорит, считает цифры в полумраке, выводя их на трясущихся ладонях Чимина, и обязательно (совсем не по теме) вставляет слова о том, что всё будет хорошо, завтра вновь взойдёт солнце, на улице жара — плюс тридцать три и безоблачно, — ускоренный курс изучения итальянского давно начат, а Джин обещал приехать на ужин, угостить любимым вином. И Чимин судорожно кивает, стараясь расслабить сжавшуюся грудную клетку и вытереть выступивший на лбу пот. Ничего ведь так просто не проходит и не исчезает. Даже давний порез оставляет крошечный шрамик — тебе с ним жить и принимать такого несуразного и вообще нахер ненужного.       А некоторые раны настолько глубоки, что продолжают напоминать о себе даже после заживления, даже после того, как стали шрамами. Вот у Юнги оказались именно такого рода уродства, ведь спустя два месяца итальянского спокойствия на их мирную идиллию нагрянул корейский смерч, пропахший недугами. К жнецу прибыли палачи, хах…       Оказывается, все немыслимые деяния кто-то фиксирует в маленький дневник, а после передаёт Богу, мол, посмотри каков демон отвратителен — накажи. И вот, вернувшись домой после утомительной, местами непонятой лекции по древнеримскому искусству, Чимин вместо уютной обстановки и запаха свежеиспечённого хлеба из пекарни этажом ниже, обнаруживает пустоту, собранные чемоданы и Юнги, перезаряжающего старенький кольт. Опять сковывает страх: прошлое вернулось — тук-тук, не ждали? Оно всегда было рядом, подсматривало через глазок стальной двери, как художник акрилом вырисовывал завитки на полотне, как откидывал голову назад, позволяя оставлять на своей шее красные отметины, и как он заглатывал кучи таблеток, мучаясь от мерзкой жажды. Не той, которая ждёт тебя в уютной постели или после жаркого десятикилометрового марафона, а что высыпается дорожками на стол и ровняется банковскими картами.       И прошлое всё это прекрасно знало, умело оперировало нужными фишками, заставляя каждый месяц менять место жительства, прыгать по разным концам Италии. Юнги ненавидел это. Искренне переживал, когда Чимину пришлось прекратить занятия в Академии из соображений безопасности, когда по улицам стали проезжать знакомые колоннады машин, а по вечерам в переулках — слышаться родной корейский. Господин Чон, лучше бы Вы так хорошо работали год назад, прослеживая каждую поставку и лично проверяя вес посылок с дрянью! Сейчас вот Юнги восхищается такими слаженными планами, стреляя в очередного стороннего наблюдателя. Жнецу хотят мстить, люто мстить за смерть любимой жены и маленькой дочурки, на могиле которой до сих пор лежит плюшевый мишка — охраняет. Есть за что мечтать содрать с Юнги скальп, конечно есть. Он теперь антагонист. Или же всегда им был?       Джину эти гонения не нравились. Его итальянская недвижимость стремительно раскрывалась чужестранцами, совершающими набеги как раз в те моменты, когда от жнеца и его любовника оставались лишь бычки сигарет. Они всегда опережали на шаг, сбрасывая чемоданы в очередной квартире наёмника, но уже в Прато — крупном соседе Флоренции. И пока Чимин, как подобает настоящему туристу, обходил местные кафедральные соборы, восхищаясь искусством фресок, Юнги сдирал с Ламбо номер, крепя новенький, заботливо выбитый Джином у знакомого владельца автодрома. Это был уже четвёртый по счёту, а прошлые номерные знаки корейские псы вычислили на раз-два — чёртовы информаторы.       Сицилийская мафия, с которой Джин по сей день водит близкие отношения, помочь силой и укрытием отказалась — не захотела устраивать войн между странами, — но согласилась снабдить жнеца парочкой новеньких стволов и картой чёрных рынков, где без проблем можно достать пуль, если те вновь закончатся. Юнги и за это был безмерно благодарен. Ему лишь оружие в руки дайте, и он целую армию положит — это ведь временем отработанные замашки убийцы. Наверное, поэтому Джин (почти) не устраивал скандалов двум скитальцам, когда те вовсю разгуливали по рынкам в поисках спелых фруктов к ужину. Но это же не медовый месяц, чёрт возьми! Мин всегда друга успокаивал, приподнимал низ шифоновой рубашки, хвалясь блестящими рукоятками оружия, мол, всё своё при себе ношу, а Чимин просто совал в руки Джина бокал красного, приглашая к накрытому столу.       А потом опять переезды, уставшие взгляды художника, когда ему приходилось рассовывать по коробкам баночки красок и наборы тюбиков. Он ведь лишь недавно прогнал тревогу, оставил позади полюбившуюся Академию и прекрасного профессора по живописи; начал засыпать без снотворных и мыслей о сладости порошка. Чимин только-только успевал приходить в норму, как Юнги вновь вбегал в квартиру и судорожно принимался ворошить шкаф с одеждой, бросая чемоданы на паркет. У него тоже страхов прибавилось, паники и паранойи. Раньше он отвечал лишь за собственную голову, а теперь бережёт нечто бесценное, прижимая его к себе ночами и целуя извинениями в лоб — «прости, но нам снова нужно уезжать». Чимин понимал это как никто другой, не закатывал истерик, не говорил, что каждая смена обстановки вселяет ему ужас, а просто нежно обнимал Юнги, пока он, поникший, сидел на кухне с разложенной по столу картой пряной страны.       Иногда случались дни, в которые на телефон жнеца поступали сообщения с заученного номера — забитого в книжке контактов. Чонгук чаще писал сущую ерунду. Как он устроился на работу в доставку, как решил избавиться от старой приставки, потому что та отнимает у него всё свободное время, писал, как в Корее влажно и о сломанном кондиционере, а ещё Гук решил поступить в университет. В какой не решил пока, да и профессию не выбрал. Сложно это всё. Особенно, если на пыльных полках не найдётся даже аттестата об окончании школы.       Но пару раз было такое, что сообщения носили серьёзный характер.       «Где же ты? Я скучаю», «Чоны выкупили «Papillon» и устроили там обычный клуб. Отстойнее этого места не видел» или же «Тэхён сегодня умер. Мне не жаль».       Юнги ответил лишь на последнее: «зато мне». Не сдержался, а потом сменил номер, дабы не подставлять Чонгука и себя с Чимином — больше ничьих смертей не хотелось. А Тэхёна было и правда жаль. Настолько, что, притворившись больным, Мин слёг в кровать на два дня, и отыгрывал спящего, пока Чимин бережно перебирал его волосы и сопел в ключичную ямку. Переживал. И, вероятно, что-то знал, просто не говорил. Юнги тоже молчал, жмурясь от воспоминаний лавандовых духов, заляпанных помадой рубашек и липких объятий — это же стиль Тэхёна. А жнец его потерял. Даже нет, не так. Нужно официально.       В разгар горячего итальянского лета Юнги потерял свой неоновый свет.       Сразу же после этого происшествия их новое место жительство было раскрыто. Пули прогремели на длинной улице с шеренгами из трёхэтажных домиков, а в подъезде раздался топот шагов. У жнеца слух чуткий, реакция быстрая, а кольт под подушкой дремлет. Как итог — два трупа в гостиной. Рука по привычке тянется к телефону: «эй, Чонгук, вызывай зачистку!». А слева Чимин хватается за голову и с силой сжимает губы, дабы не закричать. Страшно-страшно. Юнги быстро ретируется к нему и выводит из комнаты, прячет за спиной всю мерзость и шепчет, что всё это ерунда, что пора собирать чемоданы и ехать дальше, что завтра они обязательно купят ведро мороженного (ванильного) и выпьют с Джином по бокалу вина.       Чимин верит.       Чимин всегда Юнги верит.       И вот последняя остановка — последняя надежда — деревенька на окраине страны. Здесь соль моря и ласковые ветра, протоптанные дорожки острых скал, открывающие вид на бесконечные воды и затонувшие корабли. Джин говорил, что этот домик — его любимое место во всей Италии. Вы лучше не сыщите! Здесь удивительно тихо, целительно, повсюду пленительное спокойствие и обещанная нега под солнцем. Далековато от городской суеты, конечно, но стократно лучше, нежели гудящие пробки и очереди в кофейнях. От этого устаёшь, на самом деле, пресыщаешься, но упорно не замечаешь, а, заезжая в глухомань, где приторговывают сочным виноградом на обочинах дорог, понимаешь, как же здорово ощущать себя на свободе — настоящей и без дурящих голову новостных сводок. Джин только цветы просил поливать, обстригать и прятать от слишком уж сильных лучей солнца — вдруг обгорят! А после безо всяких соглашений и обсуждений, отдал Юнги несколько комплектов ключей, папки документов — владение на дом — мол, дарю. Отдаю за бесплатно своё любимое местечко, где был готов отбыть десятилетний срок и даже умереть.

***

      — Куда ты теперь? — спрашивает Юнги, звеня ключами в руке и украдкой поглядывая на Чимина, улёгшегося на зелёном газоне перед домом. Устал. Не от долгой дороги, а в целом — просто устал.       — Не знаю, — пожимает плечами Джин, — нужно вернуться во Флоренцию, уволиться из Академии, снять со счетов последние сбережения, может быть, заняться благотворительностью, а после… — он недолго думает, стеклянным взглядом смотря в никуда. Какой контраст. — Не знаю, Юнги… Хочется ещё так много успеть, но в то же время в тягость даже вжать педаль газа в пол. Думаю, мне осталось недолго. Месяц? Или меньше?       И Джин смолчит о том, что лёгкие уже поражены миазмами. Он всё-таки знал, какая концовка его ждёт, а потому жаловаться не имеет права — сам начудил. Но не жалеет. Всё равно им с Намджуном вечности было не видать. Да и что это такое, Ваша «вечность»? Не «так долго, что нельзя представить». Это всегда одно и то же сейчас, не имеющее протяжённости, привязки к точке пространства. Глава не был готов к «здесь и сейчас», а потому не попытался изменить исход. Ну и пусть, ну и пускай теперь дырявится беззубым ртом червей. И преданно ждёт Джина! Это уже обязательно — хотя бы в этот раз не напортачь. Дождись.       — Может быть, останешься на ужин? — Юнги видно не в восторге от слов наёмника и, не скрывая, цепляется за него, вернее, «цепляет», пытается выловить острым крючком со дна топкого болота. Только вот не получается. Джин лишь качает головой из стороны в сторону, бледно сверкая печальной улыбкой.       — Мне действительно пора, — и он протягивает Юнги свою руку, а тот сильно-сильно сжимает её, негромко произнося: «Спасибо. За всё». Это искренне, с неким сожалением, будто бы если жнец мог, то бросил Джину спасательный круг, поднял с отбитых колен, вытащил из глотки метры водорослей. Но то лишь воображение — невозможное.       — Non essere triste, cara. La vita è lunga — ci vediamo dopo*, — усмехается итальянец, моргая влажными глазами.       Говоришь старыми фразами, Джин.       Оставайся, ну, правда, оставайся же!

***

      И да, уже сентябрь: звонки от Джина прекратились спустя неделю после его отъезда во Флоренцию. Чимин тосковал, ужасно тосковал, пока дорисовывал очередной морской пейзаж и допивал бокал вина — вот бы Господину Киму его показать. И пейзаж, и бокал. Первый, потому что невообразимо прекрасен и свеж, а последний, дабы похвастаться — до этого Чимин мог осилить лишь половину бокала, корча губы в сторону горьковатости вина. А теперь вот целый опрокидывает внутрь, думая, что Италия его подпортила. Слегка, конечно.       В остальном Чимин всё так же хорош: по-своему смел, безупречен в смыслах красоты и просрочен внутренне, всё обещает бросить курить к октябрю — да вновь и вновь покупает тонкие сигареты, смотрит всегда глазами чуть влажными, и в них струится всё прожитое (нажитое, да?). И всё дожить до старости не чает. Потому что вчера Чимин будто бы был в апреле — скользком и громком, — а сейчас уже осень. В ней художник словно не жив. Словно проживает чей-то сценарий и вот-вот должен проснуться. Ну, должен же!       Всё обязательно мимолётно закончится: тайны умрут, а надежды станут пеплом. Хотя какие надежды? Те давно покинули Чимина, оставили этот душный храм, где Богам не рады — им там нет места. Наверное, поэтому, засыпая, он не чувствует уверенности, не чувствует жажды, а просто существует — опять же, как по сценарию.       Он обитает в морских джунглях, задерживает дыхание, когда Юнги ныряет со скал на открытом ветре, и сбегает вместе с ним в грот, скрываясь от грозы, по-дурацки смеясь. Как маленькие, в самом деле! Чимин не признается, но он любит эти моменты, любит прятаться с головой в седой туман гор и наслаждаться, как чужие руки кутают его худые плечи, словно в органзу. Нравится долго смотреть в глаза своего собственного Короля, пока не начнёт смеркаться; нравится извиваться от его поцелуев прямо на тёплом песке, пока облака застилают собой солнце.       Чимину теперь по вкусу слушать, нежели говорить, и это играет ему на руку, когда в один из обычных дней телефон вибрирует сообщением. И нет, это не родители, которые до сих пор уверены, что их сын ответственно посещает пары и выполняет практические работы. То было коротенькое письмецо из прошлого: Чонгук, как оказалось, стоит на своём до последнего. Расторгнув связь с Юнги, он нашёл выход на Чимина, общаясь с ним лишь на простецкие темы и избегая разговоров о секретном личном. Гук ещё попросил не рассказывать старшему про этот нелегальный обмен сообщениями, мол, не понравится это ему и всё тут.       А Чимин в принципе был и не против. Всё-таки Чонгук ему всегда нравился — хороший мальчишка. Правда, жалко, что уже которую неделю не отвечает. Наверняка случилось что или слишком занят: он ведь серьёзно решил заняться математикой, свалиться в учёбу с головой и, кажется, стать обыкновенным офисным работником, сверяющим циферки в файлах на компьютере. Чонгук вдруг неожиданно замечтал жить спокойной рутиной, где нет места припрятанным по кармашкам рюкзака наркотикам и оружия за резинкой ветровки. Он устроился на какие-то курсы, чтобы вспомнить давнее и вернуться в школу, доучиться положенные классы. И пускай уже перерос — образование ведь доступно всем, а у кого на счету пара лишних тысяч долларов — оно доступно вдвойне.       Последним сообщением Чонгука стала фотография деревьев сакуры, раскинувших свои ветви над мощённой дорожкой центральной аллеи, с пометкой: «от Тэхёна». Чимин удивился тогда, накидал парню кучу удивлённых эмодзи, засыпал вопросами о Тэ, мол, как он, где и с кем сейчас. А ответом послужила тишина и не меняющийся статус: «был в сети две недели назад». Без вести пропал. Пак по началу всё проверял, обновлял страничку абонента, но дурацкая надпись никак не хотела исчезать. Сейчас же поутих, сник, подозревая, что Чонгук больше никогда ему не напишет.       А значит: контакт удалён.       Получается Чимину — на самом деле уже никому — не удастся узнать, что та фотография была сделана Тэхёном ещё в марте, когда Хосок вышагивал с ним по правую руку и бережно смахивал с его волос лепестки вишни; не узнает, что Чонгук без разрешения (на тот момент уже) мёртвого хозяина отправит изображение сакуры — просто так, «на память», — находясь при этом в страшнейшей агонии, всеохватывающем чувстве мелочности на карте мира, будучи в шаге от могилы; не узнает, что то последний снимок Тэхёна в его жизни, закончившейся передозом в горячей ванной, под наблюдением спокойного Чонгука. Он даже руки не подал, когда птичка барахталась в кипятке и тянула крылья к солнцу (лампочке на потолке), губами выводя одно единственное имя.       Хосок.       Вот и встретились.       И да, уже сентябрь: здешние жители собирают урожай с сада позади дома, устраивают ярмарки, где по дешёвке можно отхватить цитрусовых и испечь пирог, даже поделиться им с соседями, которые всегда улыбаются широко и восторгаются твоим интересным акцентом. Чимин любит это всё, любит атмосферу, колорит красок, любит по утрам ароматный чай, дольку лимона, сулугуни и ветчину. Такая себе обычная распрекрасная жизнь. Немного неживая, помним (!), но всё-таки жизнь.       И когда Юнги обнимает, целует, греет его холодные ладони в своих широких, загорелых руках, рассказывая что-то про ужин в духовке и вино в холодильнике — это видится спасением. Его тембр мглы бездонней — родней собственного голоса, а сигаретный дым, слетающий с приоткрытых губ — слаще вишни в сахаре. И хотя поначалу живёшь рядом с ним и, кажется, свергли в Ад: повсюду свист пуль, чужие разговоры в тёмных коридорах, потусторонние знаки в отражениях — демоны зовут домой. А после проходит время, месяц, два, и грозовое вчера не видится без его крепкой хватки на талии, без волнительного «ты в порядке?» и жадного взгляда, безумно жадного, мол, моё всё — а я бережливый вор. И лишь блюдечка для колец не хватает на каминной полке — этакое узаконенное подтверждение любви. Но для них это будет уже слишком, как-то чересчур — богохульство.       — Не хочешь уйти отсюда? — вдруг неожиданно спрашивает Юнги, прижимаясь своим лбом ко лбу Чимина и тревожно заглядывая глубоко во внутрь карамельного зрачка.       Хм, отчего же? Да и куда? Чимин лишь жмётся ближе, бросая кисть на паркет и зарываясь свободными руками во влажные чёрные волосы. Он беспощаден. Плавит Юнги собой, разъедает чёрной сажей дрожащих ресниц, выцветших на солнцепёке волос. Носом ведёт по щеке, принюхивается к увядающему цитрусу и прячется под веками. Вспоминает.       Вспоминает, как однажды Юнги, допивая бессчётный стакан виски, бредил что-то про тату, Матильду и Леона и как прозрачная надпись женского имени краткосрочно появилась у него на груди. Чимин с этого заливисто смеялся, не верил, сваливая лживость слов жнеца на градус. И было ли то правдой? А, может быть, сном? В их жизни ведь именно сны сыграли самую весомую роль — стали крепчайшей связью, жилой предназначенности. Или всё-таки стоит задуматься и наконец-то понять, что сновидения всегда были тут ни причём. Возможно, пора осознать, насколько глубже лежит пересечение красных нитей.       Здесь не забвение центрально, а костлявая подруга подземелий.       Вспоминает, что на самом деле сесть на кровати, бессрочно выключить телефон и открыть окна — это ужасно простое ощущение пространства. Сентябрь (опять же) и плюс двадцать семь в тени, и нет, Чимин не бредит. Волны сегодня мнутся по побережью, словно кто-то ладонью разглаживает шифон. С пирса хохочут маленькие мальчики, вообразившие себя моряками, сорвиголовы все — пиратская спецбригада. Тёплое море режется о берега, захватывает по щиколотку и ведёт за собой. Утони. А солнце уходит, не доигравши кона. Как нахально, однако. Чимину нравится здесь, нравится этот отрывок планеты, где, казалось, им наконец-то отыскалось место, где не получишь подарком хлёсткие удары судьбы. И покой жизни не торопит исходов событий. Поэтому Чимин вновь и вновь тащится с мольбертом на пляж, собирая пятками каждую коряжку. Его туда гонит ветер, желает показать очередной закат и доказать отличие того от всех прошлых, таких же отличных. Так куда же уходить теперь, Юнги? Куда бежать?       — Я не хочу, — шепчет Чимин, — я больше ничего не хочу.       Он знает, что не вернулся бы в Корею ни этой осенью, ни потом — тот город Чимину больше не нужен. И пускай его огни вбиты в парня десятком гвоздей, билетом в один конец, в чемодане чёрном на самом дне. Пускай! То уже не сравнится с лугами сорных трав, острыми склонами гор, дымными кухнями улыбчивых итальянцев и сюртуком небес, сквозь который пахнет холодной Вселенной. Чимину нравится здесь уставать. Ему по вкусу находиться в замкнутом круге повседневности, прогулок до моря и обратно, будто бы страдать рецидивом страшной болезни. Ну, вы поняли: туда-сюда.       Юнги понимающе кивает и блестит взглядом измученных глаз, когда в отражении панорамного окна замечает Смерть. Давно не виделись! А ты всё так же хороша — время не портит безликих мертвецов. Она, видно, ждёт чего-то великого, завершающего оборотный круг истории. Жнец усмехается ей в лицо — уже не со стороны палача, а пленного — и под посторонние звуки в саду легко касается губ Чимина своими губами. Отчаянно скользит руками по изгибам чужого тела, на прощание запоминает каждый росчерк, каждую градацию и изгиб. А тот льнёт, прижимается, всхлипывает, заглатывая шматок воздуха, и молча о чём-то просит, ищет-ищет в Юнги себя, боясь нарваться на конфликт. Сколько же мне ещё ждать ключей твоего королевства?!       Сколько-сколько? Ах, нисколько…       — Я люблю тебя, Пак Чимин, — смеётся Юнги в поцелуй, — я так безумно люблю тебя.       Дневное солнце, сочное, как лимонный бисквит, заполняет дом — наливает нутро пустых баночек из-под краски, голых ступеней и кухонных шкафов. За окнами кричит Банши, плачет, скорбит, множит приторно-жгучую печаль. А Юнги накрывает уши Чимина, создаёт спокойный вакуум, тишину, улыбаясь ярче проворных лучей. Иногда смешно вскидывает брови, немо выводя губами лишь единственное слово «люблю», от которого у Чимина наворачиваются слёзы и разъедают своей концентрированной солью слизистую. И, я думаю, многим здесь известно, что он — чёртова Королева Драмы (так его друг один называл, Вы знакомы), а потому, когда Юнги слышит в ответ чёткое, уверенное «я тебя тоже», то совсем не меняет положения, следуя за желанием своего драгоценного «нравится» в последний раз. И золото довольно прикрывает глаза, ловя своими губами чужое дыхание, ощущая пульс Юнги под пальцами, крепко вцепившимися в смуглую кожу рук. Окончательное спокойствие, умиротворение, наконец-то обуяли обоих.       Их размазывает просветлением, они становятся малы, необязательны и счастливы; приходит осознание, что давно было пора перестать так фанатично копить вещи, трястись над шкуркой и дорожить чужим мнением; такие вещи, как смерть и червяки под землей, перестают пугать, такие люди, как предатели, перестают населять голову, а гораздо важнее становится, насколько искренне нужно смеяться и дружить с самим собой. Необходимости вычисляются молниеносно — остальное отпадает довольно скоро.       Всё повторяется, всё похоже, и, оказывается, нет ничего такого уж сверхуникального в опыте Чимина, за что можно было бы так трястись: эй, все любили, все страдали, все хоронили, все корчились от отчаяния. Просто тебе повезло, и ты смог передать это так, что многие себя узнавали. Чимин лишь крошечное прозрачное стрекозье крылышко, обрезок Божьего ногтя, пылинка в луче, волосок поверх кадра; таких, как он — триллионы. И это последняя их с Юнги встреча, больше не увидятся. Они — как бы это? — срастутся. Станут большим поездом света, который соберёт всех и поедет на сумасшедшей скорости, прокладывая себе путь сквозь тьму и отчаяние. Они станут так упоительно счастливы, будто бы кругом собрались друзья, и музыка, и все рядом, и все такие красивые, и все смеются. Это будто бы Кто-то вас в этот момент фотографирует, снимает кадр, совершенно отдельный от течения жизни, восхитительный, пиковый, вневременной. Вот такое примерно чувство. Только ни Чимин, ни Юнги не могут сказать, кто они точно на этой фотографии. Это не очень важно, на самом деле. Просто — кто-то из них. Кто-то из нас. Кто-то.       И как Вы думаете, не пора ль?       Столько мучились, столько врали.       Память вспухла уже, как вата — вытащи и спрячь в стерильные упаковочки. На сохранение.       Да, пора. Потому что уже сентябрь и Чимин до сих пор любит Юнги, а тот, в свою очередь, обещает вечность любить Чимина.       (Помните, пожалуйста, что же такое Ваша вечность.)       Любить…       Даже когда в освещённую гостиную врывается толпа незнакомцев и, не выжидая ничтожных секунд, открывает пулемётную очередь по хозяевам дома, портя любимую плитку Джина и резной камин; даже когда металл пронзает горячие тела и позволяет брызнуть крови, смешаться резкостью на холсте с цветущей сакурой — местами продырявленной пулями и насыщенной отвратительными человеческими красками.       Совсем не вписывается в здешний интерьер, вот правда.       — Цель и его сообщник обезврежены, — раздаётся в тишине комнаты.       Прошлого не будет больше, и будущего не будет, они устарели, вышли из обращения, как ветхие купюры, на которые давно ничего не купишь. Остаётся лишь следить за настоящим, в котором на дно моря оседает два тела, в обнимочку зарываются в пески и вдыхают солёные воды.       Для того, чтобы всплыть обратно на самый верх, конечно.       Для того, чтобы умереть и родиться заново, помните?

***

      Акра́сия — совершение человеком не того поступка, который кажется ему наиболее правильным, а другого.       Мин Юнги — клялся остаться жнецом до конца дней своих, но одномоментно принял образ приговорённого к расстрелу.       Пак Чимин — бился в желании быть чьим-то спасением, но стал причиной смерти большинства.       Чон Чонгук — мечтал отыскаться любовью в чужих сердцах, но остался незамеченным второстепенным пейзажем.       Ким Тэхён — жил жаждой воли, но позволил быть задушенным её ветрами.       Чон Хосок — хотел вымолить прощение, переписать ход истории, но вовсе перечеркнул каждую её главу.       Ким Сокджин — двигался чувством мщения, но уничтожил самого себя.       Ким Намджун — вожделел власти, но потерял всё самое ценное.       А ты?