Многочисленные «спасибо» и бесконечные «прости»

За последние две недели — с тех самых пор, как Блейз принял решение покончить с этим цирком абсурда, — не было ни одной ночи, когда он мог лечь спать, не думая о том, что вот сейчас зазвонит телефон и Пьюси выкинет очередной трюк. Всё произошло, в общем-то, из-за сущей мелочи, на которую он бы и не обратил внимания, не навались столько всего разом — усилившаяся паранойя и неадекватность Эдриана, который теперь изводил не только Блейза, но и его друзей, нагрянувшая в один из его клубов из-за слухов о подпольной торговле наркотиками проверка, капавший на мозг Малфой, который мечтал укрепить собственную довольно-таки шаткую позицию в Попечительском Совете Хогвартса и уговаривал Блейза выдвинуть свою кандидатуру на место недавно скончавшегося старика Нельсона. Приняв, наконец, решение, к которому не мог прийти уже несколько лет, Блейз и морально, и физически был готов ко всему: к угрозам, шантажу, крикам — за дверью кабинета даже дежурили охранники, готовые в любой момент либо связать Пьюси, либо вызывать медиков, но всё это оказалось ни к чему. Эдриан выслушал его короткое «Я думаю, нам нужно расстаться», помолчал пару минут и спокойно согласился. К чему Блейз не был готов, так к подобной реакции. На протяжении минуты или двух он пытался побороть удивление, после чего вздохнул с облегчением. Казалось, с его плеч свалился свинцовый груз, который он тянул за собой уже четыре года, шаг за шагом — сначала ещё на что-то надеясь и рассчитывая, а потом уже просто будучи не в силах бросить, потому что свинец начал срастаться с кожей, проникать в органы, опутывать лёгкие, глотку, глаза и сбросить его было будто бы себе дороже — Блейз знал это, он пытался, и вот когда у него наконец-то получилось… он не мог поверить в то, что это оказалось так просто и что он не сделал этого раньше. Следующие два дня Блейз чувствовал себя так, будто наконец-то выздоровел после долгой болезни; хотелось просыпаться, работать, снова заняться астрологией и засидеться до глубокой ночи — да что там, даже дышалось как-то легче, будто весь Лондон внезапно очистился от смога и пыли. И в кои-то веки всё действительно было хорошо — до тех пор, пока однажды уже под утро не раздался телефонный звонок и на экране не высветился знакомый номер. — Эдриан? — спросонья Блейз не до конца понимал, что происходит. На другом конце провода раздались какие-то неясные звуки, будто что-то упало, отборная ругань и слишком уж ненатуральные всхлипы. Хмурясь и гадая, не снится ли это ему, Блейз устало потёр глаза. Звуки в трубке стали ещё громче, разрушая всякие сомнения в реальности происходящего — слишком привычно на самом деле всё это было. — В чём дело? — уронив голову на подушку, устало спросил он. — Я не мог уснуть, — раздалось в ответ тихое сопение. — Я пытался смириться с твоим решением, но не смог. Я скучал по тебе и просто хотел услышать твой голос. Пожалуйста, Блейз, скажи, что всё это не всерьёз, скажи, что ты был зол, скажи, что любишь меня, и всё снова будет хорошо… Блейз глубоко вздохнул. Бессвязный поток речи не прекращался, и, поняв, что ничего по-настоящему важного не услышит, он грубо прервал: — Эдриан, иди спать. В трубке послышались возражения, но Блейз сбросил звонок. Подобное он уже проходил тысячи раз, и всё это настолько осточертело ему, что уже совершенно не трогало. Зря он, конечно, обрадовался раньше времени — видимо, как и рассчитывал изначально, без жертв не обойдётся. Следующие пару недель звонки не прекращались, они становились всё настойчивее и раздавались в любое время: ночью, днём, когда он работал, ужинал, спал, даже когда его телефон был отключен — Пьюси просто звонил его друзьям. Панси бесилась, даже Тео злился, а Блейз просто устал — устал от драм, оглушающих телефонных звонков, угроз и жалоб, просто от той жизни, которая, казалось, преследовала его, поджидала за каждым новым днём, за каждым поворотом, за каждым шагом. В конце концов, он устал настолько, что сменил номер, подумав, что может позволить себе пожертвовать парой десятков контактов, чтобы жить в гармонии с собой. После поездки в Хогвартс, собрания Попечительского Совета, урока Гербологии с Лонгботтомом и того разговора Блейз был настолько вымотан, что решил провести остаток дня дома. Валяясь на кровати и купаясь в просачивающихся через окно солнечных лучах, которые игриво путались в волосах и ласкали кожу, он думал, что, может, всё это и было глупостью, ведь даже магия так не работала, но амулет на запястье действительно дарил какое-то необъяснимое чувство защищённости и спокойствия. Время от времени проваливаясь в сон, Блейз лениво думал о всяком: о том, что мать давно настаивала на совместном ужине, о новом клубе, открытие которого задерживалось уже на месяц, о приближающейся свадьбе Тео и Панси, о порой доходящей до смешного, но такой искренней одержимости Драко Поттером, о… Лонгботтоме. Блейз фыркнул. При близком рассмотрении Лонгботтом оказался… таким собой, что даже добавить нечего было. С какой страстью он рассказывал про свои растения, как терпеливо и даже ласково обращался с учениками, как вдохновлён был ими и своим делом — сам Блейз давно не испытывал подобного от того, чем занимался. Лонгботтом был… будто бы тем самым солнцем, пробивавшимся сквозь прозрачные стенки теплицы — согревающим, нежным солнцем, от которого Блейз не мог отвести взгляда, и было так смешно и на самом деле с трудом верилось, что Невилл действительно думал, будто студентам была интересна Гербология. Ну в самом деле, насколько тупым надо быть, чтобы не замечать, что два десятка девчонок-подростков пожирают глазами не растения, а тебя? Солнце в окошке постепенно уплывало на запад, дым от расположенных вдалеке заводов окрашивался в розово-золотые краски и клубами поднимался в безмятежное небо. Блейз всё никак не мог собраться с силами, чтобы наконец оторваться от подушки, пойти в душ и начать собираться в клуб. Когда он всё-таки уже приготовился вставать, хоть и, признать по правде, не до самого конца, раздался громкий стук. Застонав, Блейз поднялся и уныло поплёлся к двери, ожидая увидеть каких-нибудь скаутов, продающих шоколадное печенье, или соседку миссис О’Брайен, для которой было совершенно нормально просто так принести малиновый пирог, потому что Блейз выглядел «уж слишком худым и нездоровым». Открывая дверь, он думал, что это, наверно, даже к лучшему, — по крайней мере он встал и теперь у него не было ни одной причины забить на работу и провести ночь в постели, — но когда Блейз увидел, кто стоял на пороге, все хорошие мысли испарились в одно мгновение. — Подожди! — крикнул Эдриан, когда Блейз начал закрывать дверь прямо у него перед носом, и поставил ногу, прежде чем тот успел это сделать. — Я просто пришёл поговорить, — сказал Пьюси, наваливаясь на дверь, из-за чего у Блейза не оставалось другого выбора, кроме как отступить назад и позволить ему войти. Пьюси неловко ввалился в квартиру и тихо прикрыл за собой дверь. Выглядел он, откровенно говоря, не очень, но и сам Блейз не излучал внутренний свет и жемчужное сияние. — Что тебе надо? — он решил перейти к делу без лишних вступлений и предисловий. — Ты уже несколько дней не отвечаешь на звонки, — Пьюси, как ни в чём не бывало, снял куртку, будто на самом деле ничего не произошло и он просто пришёл к себе домой после долгого рабочего дня. — Я думал, с тобой что-то случилось, и решил проведать. Блейз нахмурился. — Да, случилось то, что я наконец-то решил от тебя избавиться и отлично с этим живу. Эдриан на мгновение застыл, но, решив не обращать внимания на колкость, прошёл мимо Блейза прямиком в спальню. Блейза начала обуревать злость, однако ему не оставалось ничего, кроме как пойти следом. Пьюси нарочито небрежно упал на кровать, положил руки под голову и из-под опущенных ресниц взглянул на Блейза, из-за чего тот разозлился ещё сильнее. Его бесило, что Эдриан просто завалился в его квартиру, разлёгся на кровати и смотрел на него так, будто ждал, что Блейз сейчас упадёт на колени и станет просить прощения. — Переходи к делу, у меня нет ни времени, ни сил на твои драмы. — Никаких драм, — Пьюси подтянул записную книжку, раскрытую на последних страницах. Блейз дёрнулся было, но взял себя в руки. — Я трезв и чист, так что тебе даже обвинить меня не в чем. Да ладно тебе, Блейзи, — Эдриан похлопал по свободному месту рядом с собой и посмотрел на него поверх блокнота. — Перестань быть таким вредным, поигрались и хватит. Блейз обогнул кровать и выхватил блокнот из его рук. — Согласен, поигрались, а теперь можешь и проваливать, — сказал он. — Уверен, что выход ты найдёшь, а после навсегда забудешь сюда дорогу. — Блейз, — Пьюси схватил его за руку так стремительно, что Блейз вздрогнул от неожиданности. — Хватит этого. Ты же всё это не всерьёз. Нельзя так просто вычеркнуть из своей жизни четыре года и забыть всё, что между нами было. — О, правда? — Блейз выгнул бровь, попытавшись вырвать руку, но тщетно. — Ну что ж, не хотелось бы тебя разочаровывать, но ты всегда меня недооценивал. Эдриан стремительно поднялся на ноги, встав вплотную к нему, вглядываясь в Блейза, будто пытался отыскать что-то в его взгляде — может, признаки лжи, блефа или неуверенности. Он выглядел диким, опасным и совершенно безумным, и это заставляло Блейза нервничать. Он сделал пару шагов назад. — У тебя появился другой? Это Нотт? «Лучший друг», да? Или Паркинсон? Мне всегда казалось, что даже для «близких друзей» вы слишком близки. А может, ты и вовсе опустился до тех магглов, с которыми постоянно работаешь? Или нет, — Пьюси вырвал из рук Блейза записную книжку и начал судорожно её листать. — Как насчёт Невилла? Что за Невилл, кстати? Хорошо он тебя трахает? Или ты трахаешь его? Он размахивал дневником перед лицом Блейза, не давая возможности что-либо рассмотреть, но тому этого и не требовалось. Он знал, о чём говорил Пьюси: на последней странице, среди кучи различных случайных записей и мыслей, выделялась одна, которую он даже не помнил, как и когда сделал. Несколько раз обведённое, витиеватое, подчёркнутое «Невилл» бросилось бы в глаза даже слепому. — Это не твоё дело, — холодно отозвался Блейз. — Ну кто бы мог подумать, — присвистнул Пьюси, обходя вокруг него. — Кто бы мог подумать, что принципиальный, гордый малыш Блейзи Забини на самом деле окажется дешёвой шлюхой, которая из одной койки сразу же прыгает в другую? — Кто бы мог подумать, что некогда звезда квиддича и один из самых сексуальных парней Хогвартса превратится в жалкого наркомана и плаксу, — огрызнулся Блейз, и хлёсткая пощёчина тут же огрела щёку. Он покачнулся, будто его, как куклу, встряхнул за ниточки неопытный кукловод. Во рту почувствовался привкус крови, сочившейся из прокушенного языка, но вместо злости на него нашло какое-то безумное веселье. Отвернувшись, Блейз бросил через плечо: — Иди в жопу, Пьюси. Свали так, чтобы твой след раз и навсегда исчез с лица земли, иначе я превращу твою жизнь в ад. — Пустая болтовня, малыш Блейзи, — притянув к себе, ухмыльнулся тот прямо ему в лицо. — Ты же не хочешь, чтобы твои грязные истории вылезли наружу, — сжав его подбородок, Пьюси медленно приблизился к Блейзу. — Не хочешь, чтобы все узнали, что малыш Блейз совсем как его чокнутая мамаша, практикующая южную магию, вуду и всякие такие штуки. Блейз стиснул зубы. — Перестань притворяться, — продолжал Пьюси, понизив голос до шёпота. — Я же знаю, какой ты, и знаю, что тебе нравится. Кому ты нужен, кроме меня? Он приблизился настолько, что Блейз чувствовал его дыхание на своей коже. Это было мерзко и отвратительно, волна тошноты подкатила к горлу. Блейз попытался освободиться, но Эдриан был сильнее. — Кто ещё примет тебя таким, какой ты есть, — с твоим характером, твоими ненормальностями, твоими заёбами, — чётко выговаривая каждое слово, врезавшееся в сознание Блейза лезвием, он продолжал: — Ты никому не нужен. Поддавшись порыву, Эдриан провёл языком по щеке Блейза, и это стало последней каплей. С силой оттолкнув Пьюси, отчего тот был вынужден сделать несколько шагов назад, чтобы сохранить равновесие, Блейз, не раздумывая, накинулся на него. Удар пришёлся Эдриану в живот, и он согнулся в попытке справиться с болью. Блейз тяжело дышал и смотрел на него сверху вниз. Ярость пожирала его, прожигала кожу, застилала глаза пеленой и туманила разум — никогда прежде с ним не случалось подобного, никогда раньше он не испытывал такого искреннего желания причинить кому-то боль, заставить извиниться, заткнуться. Никогда прежде он не испытывал такого сильного желания убить. Это была чистая и искренняя ненависть, порождённая годами нервотрёпки, недоверия, шантажа и истерик, и Блейз был больше не в силах её сдерживать. Пока он стоял над согнувшимся Эдрианом, тот успел оправиться от боли и совершенно неожиданно повалил Блейза на пол. Завязалась драка, удары приходились куда ни попадя, но Блейз ничего не чувствовал, потому что его вела злость — она же и забирала боль. Единственное, что заставляло его подниматься, наносить новый удар, а за ним ещё один и ещё, — желание заставить Пьюси почувствовать всю ту боль, которую некогда чувствовал он сам. Время исчезло, остались только они вдвоём. Блейз не знал, чем всё это кончится и кончится ли вообще, и его это полностью устраивало: у него накопилось много, так много того, за что он должен был расплатиться. Он потерял разум и сам, казалось, растворился в ярости, но когда Пьюси, врезавшись в зеркало, медленно, будто актёр в каком-то низкобюджетном боевике, сполз на пол, в мгновение словно целый мир обрушился на Блейза. Из шеи Эдриана торчал осколок зеркала, кровь пропитала рубашку, и когда он выдернул осколок из раны, кровотечение лишь усилилось. Ужас сковал Блейза, не позволяя ему ни пошевелить рукой, ни сделать шаг вперёд, ни что-то сказать — он просто смотрел, как Эдриан беззвучно хватает ртом воздух и зажимает рану рукой, как кровь просачивается через пальцы, как медленно ускользает его сознание. В голове крутилась одна-единственная мысль: «Я убил его, я убил его, я убил…» Наконец заставив себя двигаться, хоть всё ещё слишком медленно, Блейз упал на колени перед Эдрианом и сильнее прижал его ослабевшую руку к ране, чувствуя, что кровь слишком горячая и слишком… скользкая. Сообразив, что от этого не было никакого толку, он рванул в ванную, достал из шкафа аптечку, попутно опрокинув всё, что попалось под руку, и бегом вернулся в спальню. Эдриан потерял сознание, и кровь беспрепятственно струилась по его шее. Несмотря на заторможенность, действия Блейза были машинальными: срастил рану, наложил тугую повязку, влил в рот Пьюси кроветворное зелье. Он не знал, что может ещё сделать. Вполне возможно, что он сумел остановить кровь лишь снаружи, но что если повреждения были внутри? Или что слишком поздно? Или… Трясущимися руками Блейз достал телефон и, едва попадая по кнопкам, набрал номер. — Алло? — спустя мгновение, показавшееся целой вечностью, в трубке раздался голос. — Алло? Блейз? Что случилось? — Панси… — с трудом выдохнул он и не смог удержать всхлип. — Панси, я не знаю, что делать… всё произошло так… — Блейз! — раздался встревоженный крик Панси. — Успокойся! Объясни… — Всё просто… просто произошло. Я не знаю, что ещё делать… — не слыша её, продолжал Блейз. Всё это было абсурдом, враньём, потому что в реальной жизни такого никогда не происходит, и уж точно такое не могло произойти с ним. — Блейз! — продолжала кричать Панси — она всегда кричала, когда ей было страшно. — Ты дома? Скажи мне, ты дома? Да или нет, Блейз? — Да, — он не был уверен, что произнёс это вслух, поэтому повторил ещё раз: — Да. Но не успел он договорить, как дверь распахнулась, ударившись о стену, и тут же в спальню влетели Панси и Тео — оба бледные, испуганные до смерти — да уж, конечно, такое себе зрелище — обнаружить в квартире друга в луже крови бессознательное тело его бывшего любовника. — Какого… — начала было Панси, но тут же взяла себя в руки. Краем сознания, Блейз удивился тому, как быстро и, казалось, без особого труда ей это удалось — не то что ему. И он снова почувствовал себя потерянным. Обхватив колени руками, он будто издалека наблюдал за тем, как абсолютно спокойная и хладнокровная Панси проверяет, жив ли Пьюси, как вызывает колдомедиков из Святого Мунго, как те буквально сразу же (или не сразу, или через несколько часов, или вообще прошла целая вечность) забирают его, как Панси вызывает домовика и тот под её строгим руководством буквально парой щелчков убирает беспорядок, осколки и кровь («Мерлин, — думал Блейз, стараясь втиснуться ещё глубже в угол, слиться со стеной, стать ею. — Так много крови, так много, много, много крови».), в то время как Тео ходит по квартире, накладывает какие-то чары, бросает на Блейза встревоженные взгляды. Всё это казалось дурацким кошмаром, из которого было невозможно вырваться, и, даже если выдавалась секунда, когда он мог бы попытаться, кошмар снова затягивал его в свой безумный водоворот. — Эй, золотце, — Тео присел рядом с Блейзом и взял его за руку. — Нам нужно тебя умыть, хорошо? Блейз кивнул — наверно, всё-таки кивнул, раз Тео потянул его за собой в ванную. Краем глаза Блейз заметил своё отражение в зеркале — лицо, волосы, одежда — всё в крови, — но Тео поспешно развернул его к себе, стянул с него одежду и аккуратно подтолкнул в сторону душа. Тёплые струи ударили по плечам, вода под ногами стремительно становилась розовой. Медленно выходя из транса и возвращаясь к реальности, Блейз наконец понял, что именно произошло. Будучи не в силах поверить, что такое дерьмо случилось именно с ним, он стал яростно тереть кожу мочалкой, пока она не начала гореть, вылил на голову полбутылки шампуня, а потом повторил всё то же самое, а потом ещё раз, а потом просто стоял под водой, смывая с себя не только этот день, но и последние годы. Он говорил себе, что случившееся не было его виной, что с Пьюси всё будет в порядке, что это послужит прекрасным уроком для них обоих, но это мало работало. Как-то так ему, видимо, было предначертано звёздами, и никакие амулеты тут не были в силах помочь. Просто глупые суеверия — вон, даже верёвка не порвалась, лишь кровью пропиталась. Внезапно его охватил минутный порыв — сорвать чёртову безделушку и смыть в водосток, где ей и было самое место, но вместо этого он постарался аккуратно отмыть её от крови, подумав, что, возможно, для этого амулета это была вовсе и не первая подобная передряга. Час спустя, выйдя, наконец, из душа, он удивился, увидев терпеливо дожидавшегося его Тео — растрёпанного, в перекосившихся очках, как обычно молчаливого и тихого. Тео протянул ему полотенце, после чего помог натянуть какую-то дурацкую пижаму, которую Блейз ни за что в жизни не надел бы, и вывел из ванной, будто смертельно больного, в любой момент угрожавшего лишиться чувств. В спальне, неестественно выпрямив спину, на кровати сидела Панси. Услышав, что дверь отворилась, она обернулась и, заметив их, мягко улыбнулась. Они обходились без лишних слов, и Блейз был за это безгранично благодарен. Забравшись на кровать, он понял, насколько же всё-таки устал. Он закрыл глаза и прислушался к себе, но обнаружил лишь отдающуюся эхом опустошённость. Он услышал, как ударились о пол туфли, и почувствовал, как прогнулась кровать, как Панси прижалась к его боку, обвила его руками. Спустя несколько мгновений к другому его боку точно так же прижался Тео. В детстве они часто так лежали, когда кому-то из них было плохо, — дарили комфорт, уют, тепло, часто ели конфеты и прятали фантики под кроватью. Потом они выросли, и это стало как-то непрестижно, но сейчас Блейз был счастлив на мгновение вернуться в те времена, вернуть малышей Блейза, Тео и Панси. Блейз думал о том, как, должно быть, ужасно всё случившееся выглядело для Тео и Панси. Множество слов крутилось в голове, много всего он испытывал — признательность, благодарность, безграничную любовь к ним и всепоглощающее отчаяние. Он должен был что-то сказать, как-то объясниться, но чувствовал, что, как только начнёт, позорно разрыдается, словно девчонка. — Всё в порядке, золотце, — глубоко вздохнув, сказала Панси, словно прочитала его мысли. — Ты не обязан что-либо говорить. — Спасибо, — несколько минут спустя прошептал Блейз. — Спасибо за всё. — Мы семья, — тихо ответил Тео и потрепал его по голове. — В семье за такое не благодарят. Слёзы и до этого жгли глаза, но теперь Блейз, будучи больше не в силах сдерживаться, дал им волю, почувствовав, как Тео и Панси лишь теснее прижались к нему.