Идёт дождь

      — Ты жалеешь?       Волосы под руками на ощупь совсем как солома, только-только собранная острым серпом, ещё тёплая от летнего солнца. Бороться с желанием наклониться к светлой макушке и вдохнуть полной грудью аромат скошенного и сложенного стогами хлеба невозможно, но Рой не шевелится, очарованный моментом: в беспросветном «ничто» перед глазами расцветает позолоченный силуэт человека, лицо которого со временем начало выветриваться из памяти. Пряди в руках, хотя и кажутся высушенными солнцем и ломкими, всё равно податливые, будто бы и не проходили годы, и не изменилась жизнь — всё совсем как раньше. Устроившийся у кресла Роя Эдвард слегка ёрзает на месте — неугомонный великовозрастный мальчишка даже спустя столько лет не может сидеть на месте ровно в прямом и переносном смысле — и удобнее устраивает голову на немного жестковатом колене Мустанга. Тот слегка наклоняет голову в сторону, прислушиваясь к ощущениям: голова Эда приятно тяжелит ногу, на которую тот опирается всем телом, а тепло его худых щёк ощущается даже сквозь ткань домашней одежды. Его дыхание, спокойное и умиротворённое, отслеживается по тому, как ровно и часто поднимаются и опускаются крепкие плечи — ткань скользит о ткань и шуршит ритмично, как отлаженный механизм.       — И о чём же мне жалеть?       Эдвард сдерживается, чтобы не вскинуть возмущённо голову, словно спрашивая, как это — не о чем. Рой чувствует этот несостоявшийся жест по тому, как вздрагивает под его обожжёнными огнём алхимии ладонями голова, но лишь удовлетворённо замечает про себя, что Элрик всё же решил обойтись без лишних телодвижений. В распахнутое настежь окно бьёт свежий ветерок, мажет по открытому лицу, отчего сразу же замерзает кончик носа. Рою всё равно, потому что ветер приносит с собой солоноватый запах с моря, от которого появляется даже характерный привкус на языке, запахи наступившей весны, сочной зелени и едва различные ароматы диких цветов, расцветших прямо под окном — отказаться от такой роскоши он не может. Впрочем, солнце светит так, что подставленная ему ладонь нагревается довольно скоро, так что приходится и её переместить на подлокотник. От контраста температур кружится голова: Рой откидывается в кресле, не выпуская из рук распущенную косу Эдварда.       Наверное, Эду тоже напекает, запоздало думает Рой. Но Элрик не шевелится — не хочет нарушать умиротворения Мустанга — и Рой не шевелится тоже, продолжая спокойно перебирать жестковатые волосы. Где-то на тумбочке возле можно было бы нащупать густой гребень, но Мустангу не до него — хочется просто бесконечно долго заплетать и снова расплетать пшеничную косу, от которой, он уверен, должно пахнуть металлом и тёплым хлебом.       — Хотя бы из-за того, что отдал философский камень Хавоку.       Рой прячет беззлобную ухмылку в остром уголке губ. Эду вовсе не нужно поворачиваться, чтобы увидеть: достаточно лишь прочувствовать то, как слегка вздрагивают замершие у корней волос пальцы. Рой мягко зачёсывает чёлку Элрика назад, но та, упрямая, всё равно стремится к первоначальной форме и продолжает торчать, как антенна. Рой снова вспоминает то, как выглядел Эд, и его усмешка на губах тает невысказанными сожалениями.       — Ты жалеешь, что расстался с алхимией? — он спрашивает, прекрасно зная ответ Эдварда. Его образ со временем стирается из памяти, поэтому нужно постоянно освежать её: водить пальцами по острым скулам, очерчивать нос, щекотать невесомыми касаниями за ухом и слегка царапать ногтём такие же соломенные, как и брови, волосы. — Вот так.       Эдвард снова ёрзает, но на этот раз он пересаживается так, чтобы удобно закинуть голову назад и видеть сосредоточенное лицо Роя, пока тот в ставшем привычном жесте ощупывает его лицо. Не почувствует на себе пристальный взгляд бывшего цельнометаллического только мёртвый, но Мустанг только отворачивается в сторону окна, подставляя лицо солнцу и ветру. Вдыхает глубоко, неторопливо, и всё не может понять, действительно ли за окном иссохла до болезненной желтизны трава или это всё волосы Эдварда?       — Ради дорогих мне людей я пожертвую не только глазами, но и самой жизнью. Думаю, ты понимаешь меня, как никто другой.       Элрик утвердительно кивает, невольно скидывая с головы руку Роя, но спешит коснуться шершавой ладони, в который раз поражаясь контрасту. На этих пальцах мелкими шрамами и ожогами высечена летопись Ишварской войны, которую Эдвард старается не читать, потому что эти руки… Они были выкованы войной, но не предназначались ей. Элрик прижимается слегка дрожащими губами к центру ладони Роя, будто бы знакомится с выгравированными на коже свидетельствами его преступлений. Рой не смотрит на него, но в груди что-то начинает болезненно щемить от такого откровенного признания. Может быть, это сердце ещё трепыхалось живым огнём где-то под ломкими рёбрами, впрочем, не сломавшимися даже под ударами судьбы.       Рой не смотрит, потому что боится опустить голову, потому что не любит, когда Эдвард видит его глаза, затянутые белой пеленой. Он ни за что в жизни не признается, но Элрику и не нужны слова, чтобы понять. Чувства Мустанга стынут на кончиках пальцев, которыми он зарывается в волосы и скользит к шее с выступающей косточкой, которую он привычно массирует, разогревая кожу; чувства Мустанга в придыхании, с которым он наугад наклоняется, чтобы поцеловать в лоб, промахивается и мажет по брови; чувства Мустанга в неторопливых, но уверенных шагах и объятьях, молча заключаемых со спины; и никогда — на чуть суховатых тонких губах, всегда слегка поджатых.       — Эй, Рой, — тише, чем обычно, но этого всё равно недостаточно, чтобы вызвать подозрения — Эд даже не вздрагивает лишний раз. Судя по шелесту перьев и бодрому щебету, на подоконник садится лёгкая, почти невесомая птица, царапает короткими коготками недавно выкрашенный подоконник и клювом пытается отколупать новую краску. — Идёт дождь.       В замершей весенней тишине солнце мягко обласкивает всё, до чего дотягивается: и зализанные тёмные волосы с едва проступающей сединой на висках, и чуть сгорбленную спину, и вытянутые ноги, согнутые в коленях.       — Знаю.       Рой осторожно оттирает ладонью мокрую щёку Эдварда.