Дневник Кэролайн Форбс

25 декабря, воскресенье. Это было самое одинокое Рождество в моей жизни. Даже тогда, когда папа бросил нас с мамой и нам пришлось провести праздник без него, я не была так расстроена как сейчас. В тот раз я была маленькой девочкой, которая верила в хорошее будущее и мечтала о самом светлом, что могло произойти в её жизни, но она выросла и пережила многое. Теперь этой девочки больше нет. Осталась только одинокая Кэролайн Форбс, сидящая на ледяной скамейке на крыльце своего дома, когда все гости веселятся внутри. Я десятки раз прокручивала в голове события, произошедшие со мной на днях, чуть ли не впечатавшиеся мне в память. Что я пыталась осознать? Что вспомнить? Я смотрела на тёмное звёздное небо, на которое надвигалась еле заметное молочно-серое облако и чувствовала себя жутко одинокой и потерянной. Я словно механическая игрушка, сломавшаяся оттого, что на неё наступили. Она так и лежит на полу, её никто не чинит, она никому не нужна. Я ощущала внутри какую-то пустоту, что-то, что делало мою жизнь значимой, ушло, растворилось в воздухе. Наверное, я просидела на улице довольно долго, совершенно не замечая холода, когда на крыльцо вышел Стефан. Он молча стоял у дверей, изучая меня взглядом, пока я не подвинулась и не пригласила его сесть рядом. С ним мне хорошо, он мой друг. Я никогда не встречала людей, точнее вампиров, с которыми мне было бы легко даже молчать. Клаус не считается: с ним моё сердце трепетало и бешено скакало в груди, а со Стефаном я спокойна. Мужчина протянул мне оранжевую мандаринку и я, наконец, вымученно улыбнувшись за последние несколько дней, принялась её чистить. Мы молчали. Молчать порой намного легче, чем говорить. Зачем мусолить одно и тоже несколько раз, пытаясь найти некий скрытый смысл в сказанных словах? Иногда простой тишиной можно сказать многое. — Кэролайн… — через пару минут позвал меня друг, откидываясь на спинку скамейки и внимательно глядя на меня своим «серьёзным вампирским взглядом». — А? — тяжело протянула я, аккуратно собирая мандариновую шкурку в ладонь. — Я бы… Я бы многое хотел тебе сказать, утешить. Но почему-то, как только я открываю рот, у меня мигом всё улетучивается из головы, — усмехнулся вампир, вдруг неожиданно отбирая у меня остатки рыжего фрукта. — Но, кажется, сейчас мои слова тебя нисколько не интересуют, — грустно произнес он, отводя от меня взгляд и смотря на небо. Вместо ответа я вздохнула, принимаясь расчленять мандарин на части. — Я зачитала его письмо до дыр, там уже живого места не осталось, — через несколько минут после того, как с едой было покончено, сообщила я, нарушая ночную тишину. — Я бы сказал: не расстраивайся, он тебя не достоин; или: он тебя не ценит, раз решил бросить; а еще: он причинил тебе боль и решил больше не подвергать тебя опасности. Кстати, последнее наиболее вероятно, — не опуская глаз на меня проговорил Стефан. Я с интересом повернулась к нему, вглядываясь в отражение ночного неба в его ясных глазах. — Я просто не могу видеть тебя, когда ты так страдаешь, — мужчина резко обернулся, глядя на меня в упор. Я кивнула, касаясь замёрзшей ладонью собственной холодной щеки, но руку вдруг перехватили. Стефан сжал мои пальцы, у меня в голове мелькнула мысль: а не закрыть бы мне глаза и не представить, что на его месте Клаус, но я отбросила эту глупость далеко-далеко. Не стоит тешить себя иллюзиями, ни к чему хорошему это не приведет. — Если это настоящая любовь, то даже спустя сотни лет, в каком бы месте вы не находились, вы оба найдёте друг друга. Потому что просто не сможете быть в разлуке, — прошептал Стеф, накрывая мою руку своей. Я снова кивнула, чувствуя ком слёз в горле, поэтому прикрыла глаза и положила свою голову вампиру на плечо. Возможно, он прав: когда-нибудь мы будет вместе. Жаль, что не сейчас. 22 января, воскресенье. Его письму уже ровно месяц. Бумага уже почти стёрлась в прах, но я всё мяла и мяла её, перечитывая миллионы раз на дню. Никак не получалось отпустить прошлое, оно давило на меня, не отпуская из своих липких объятий. Но я даже не пыталась сделать вид, что отпускаю его, наоборот, я всеми силами пыталась его удержать, отчаянно цепляясь за него ногтями. Уже ничего не вернуть, но во мне ещё теплилась надежда, крошечная, маленькая, но надежда. Я бесцельно вглядывалась в подаренный им кулон, проводя пальцем по острым серебряным граням и россыпи мелких бриллиантов. Он тоже касался этого «солнышка», тоже смотрел на него, и как ему пришла в голову мысль подарить мне это украшение? В дверь комнаты постучались, я вздрогнула от неожиданности и спрятала кулон под стопку учебников. — Войдите, — прошептала я, стирая со щёк прозрачные дорожки слёз. — Привет, — в спальню бесшумно зашла Бонни, неуверенно огляделась и сделала шаг. Она явно была чем обеспокоена и вела себя очень странно, всё время потирая костяшки пальцев и переминаясь с ноги на ногу. — Что-то случилось? — спросила я, приглашая подругу присесть на диван. — Ну… — её беспокойство передалось мне, сердце бешено забилось. В последнее время сердце ни к черту: всё колотится и колотится, даже при малейшем шорохе или от пришедшей на телефон смс-ки. Я всё питала надежду, что это он решился мне написать, но надежда тут же вдребезги разбивалась, как и моё сердце. Интересно, а вампиры могут страдать от различных сердечных заболеваний, кроме любви? — Кэр, — отвлекла меня от мыслей Бонни. — Да, — прошептала я и внимательно посмотрела на нервно покусывающую губу подругу. Что же случилось? — Ты только не волнуйся, — да как тут не волноваться после таких вот слов?! — Рассказывай давай, — нетерпеливо попросила я её. — Я слышала от ведьм, — начала Беннет, запинаясь при каждом слове. И чёрт её пойми: то ли она из-за новости переживает, то ли из-за меня? — У Клауса сегодня ночью родился ребёнок… Будто весь мир остановился. Я на мгновение оглохла, а потом ослепла. Сердце пропустило удар. Ребёнок… Рука сама потянулась к лицу, медленно потирая бровь. У него теперь семья. Своя семья. Без меня. И мне даже показалось, что всё написанное им в письме, — ложь. Глупая и детская ложь. — Кэр, ты как? — тихо спросила Бонни, обнимая меня за плечи. — Нормально, — прохрипела я уже не своим голосом и почувствовала, как я опять не могу сдержаться и плачу. Опять рыдаю, как маленькая девочка. Ну, сколько можно?! Как же я устала разводить сырость из-за него! — Милая, не плачь, — ободряюще прошептала подруга мне на ухо, пока я оплакивала непонятно что: то ли умершую надежду, то ли свою любовь… 11 июля, среда. Я плохо помню прошедшие полгода. Дни тянулись словно века, медленно, безжизненно, не оставляя после себя никаких воспоминаний или каких-нибудь других следов. Я будто сошла с поезда жизни, а мимо меня проносились люди, события, какие-то важные моменты, но я была роботом: я ела, пила, спала, училась, знакомилась с новыми людьми, но никакого удовольствия от этого не испытывала. Только сожаление и спокойствие, теперь они спутники моей серой пыльной жизни. Мне кажется, я утратила ту свою бывалую яркость, индивидуальность, превратившись в какой-то комок непонятно чего. Теперь я думаю, что именно так выглядит отключение чувств: серо, однообразно. Хотя нет, вру, вампиры без эмоций умеют веселиться, а я не могу. Сейчас не могу. Мне неинтересно. Всё скучно, бессмысленно. 2 августа, пятница. Спустя неделю беспробудной пьянки я вдруг поняла, что нахожусь в Мистик-Фоллс, и как, интересно, меня сюда занесло? Кажется, я приехала проведать маму, а потом пошла в бар, где и встретила вечно пьяного Деймона. Дальше всё помнится смутно, впрочем, неудивительно: вся жизнь теперь смутное никчёмное существование. 10 августа, суббота. Деймон сказал, что у меня депрессия. Разве вампиры ею страдают? Он пытался вернуть мне вкус к жизни, таская по разным тусовкам, вечеринкам, вливая мне в глотку литры жгучего алкоголя, человеческой крови. Да, я теперь пью настоящую кровь, донорская же из пакетиков ушла в прошлое вместе с ним. Я раньше думала, что, если сорвусь и убью кого-нибудь, то не смогу с этим жить, а сейчас… По крайней мере, я никого не убила. Питаясь тем, чем питаются вампиры, поняла: я об этом нисколько не жалею. Мне только стыдно перед Стефаном, что я его предала, а так… Я теряю себя, я давно потерялась в этой жизни, сожгла за собой мосты, изменилась. Я никому ничего не должна, не обязана, так зачем кому-то подчиняться и соблюдать какие-то правила, придуманные непонятно кем. Смысла нет. Чёрт возьми, я рассуждаю, как бесчувственный вампир, хотя, наверное, так и есть: чувства во мне умерли. Знаю, что Деймон со мной возится лишь потому, что ему скучно. Ему хочется веселья, мне же — развеяться. Я не любила старшего Сальваторе из-за того, что он со мной делал, когда была человеком, но люди имеют свойство меняться: сейчас с ним было по-настоящему весело, он меня отвлекал от моего же самобичевания. От одиночества. 15 августа, четверг. В город приехали Стефан и Елена. Отдохнуть. Но так и не отдохнули. Надо было сфотографировать их лица, когда они вошли в особняк Сальваторов и увидели нас с Деймоном, спокойно пьющих кровь из одного человека, и повесить эту фотографию на стену. Несмотря на то, что я жила как в тумане, не просыхая, пила и вела себя, словно мне на всё плевать, но тогда-то я прозрела. Опечаленный взгляд Стефана, ужас в глазах Елены, ухмылка Деймона. Я тогда почувствовала себя жутко использованной и жалкой. Я вдруг огляделась, понимая, что только что чуть не прикончила какого-то парня, теперь валяющегося на полу у моих ног. Мигом протрезвела, со страхом глядя на Стефана, на лице которого читалась смесь отчаяния и обиды. Где-то в душе я ощутила сильный укол, будто бы предала самого лучшего на свете друга. Он ушел, как ушёл другой мой «друг», ушёл, оставив меня разглядывать своё лицо, перепачканное ярко-бордовой кровью, сумасшедшие глаза, прыгающие с предмета на предмет и не улавливающие сути. Я потеряла контроль. Сколько недель я уже так себя веду? И ведь я поддалась, поддалась Деймону, согласилась на всё это сама. Сама. Добровольно. Я думала…да о чём я тогда думала? Зачем винить во всех грехах старшего Сальваторе, когда я сама на всё согласилась, с лёгкостью отбросив свои предрассудки, правила, растоптав свои убеждения, саму себя? Сама виновата. Сама огорчила друзей своим поведением, сама… 27 августа, вторник. Мне стыдно, мне плохо. Собрать все свои расползающиеся чувства в одном месте оказалось намного сложнее, чем извиниться перед Стефаном. А он простил. Потому что он друг. Собраться все свои оставшиеся силы в одном месте оказалось намного сложнее, чем решиться приехать в Новый Орлеан. Опять. Лёжа на своей кровати и стараясь как можно быстрее заснуть, я вдруг поняла, что нужно действовать, а не тухнуть от серости и безнадёжности своего бытия. Действие — вот двигатель нашей жизни, оно спасение. И только приехав в этот город, где между нами произошло многое: и удачи, и падения, я почувствовала облегчение. Я рассчитывала на тяжесть в душе, страх, неуверенность, но не радость. Какую-то отчаянную, дерзкую радость. Я точно заработаю себе инфаркт, если буду так переживать, подходя ближе к дому, где жил гибрид. И пусть он писал мне, что дорога в Новый Орлеан мне заказана, мне всё равно. Я хочу быть с ним, я нуждаюсь в нём, и этого достаточно. Страх, паника, стыд испарились, их словно и не было никогда. Только предвкушение чего-то светлого, предвкушение увидеть его глаза, сначала шокированные, затем радостные, обнять его, прижаться к нему всем телом… Вот оно счастье. Короткий звонок в дверь и трепет, разливающийся по всему телу. Улыбка, немедленно сползшая с лица, когда на пороге возник какой-то незнакомый человек. Радость, омрачённая его хмурым недовольным лицом. — Вы кто? — спустившись с небес на землю, спросила я. — Я здесь живу, — мужчина даже обернулся, обводя прихожую взглядом, мол, это всё моё, и посмотрел на меня. — А что? Я с минуту стояла с открытым ртом, стараясь придти в себя, но так ничего и не смогла вымолвить, растерянно глядя на свои ноги. — Если вы к Майклсонам, то они давно переехали в другой город. Инфаркта не будет, будет забвение. Я коротко кивнула в знак благодарности этому нелепому новому жильцу и на пошатывающихся ногах пошла к машине. Я приехала с ощущением внеземного счастья внутри, надеясь на скорую встречу с тем, кого я так и не смогла забыть, кого я так люблю, что просто не описать словами, кто мне искренне дорог, но он уехал. Уехал давно… И не один. Не доходя до машины, я бессильно опустилась на зелёный газон, поджимая под себя ноги. Он уехал. Бросил свою власть… Он уехал. Захотелось закричать что-нибудь громкое в самое небо, чтобы небеса разверзлись и хлынул дождь, проливной ливень, охлаждая мою полыхающую от жары кожу, остужая мой разум, остужая меня…