Зачахни

Стол накрывали в тишине. Кощей с интересом ждал, что сегодня учинит его «гость», а Пересвет не торопился со скандалом. То-не-знаю-что закончило с сервировкой, и полный вина кубок тут же полетел Кощею в голову. Стукнувшись о серебряную корону на челе, со звоном отскочил. — Чтоб ты пропал, башка чугунная! — в сердцах завопил Пересвет, зло схватив горсть отборного винограда и швырнув его не глядя. — Опять жратвой задабриваешь?! Думаешь, изголодался?! Не стану я из мисок ваших собачьих есть, и не мечтай! Помру тут, будешь кости у себя на цепи держать, а! Как тебе? Хороша забава?! Косточки на поводке! Кощей устало вздохнул и подпёр голову рукой. — Чудище говорит, хворь с тобой какая. Может, расскажешь так, без ора? А то дворец пещерный по башням уже трещинами пошёл. Так, глядишь, переезжать придётся из аварийного жилища. Дворцов пещерных, знаешь ли, не много в Тридевятом, — вздохнул Кощей, скучающе поддевая вилкой икринки. — Да и пропади он пропадом, дворец твой! — подхватил королевич запальчиво. Щёки его горели, волосы золотой гривой торчали, будто вместе с ним злились. Кощей спрятал рукой ухмылку. Шли месяцы, а Пересвет всё не выдыхался. Буянил, разруху наводил. Колотил всё, рвал, разбрасывал, только что на стены не бросался. А Кощей ждал и верил, что царевич пыл поумерит да смирится. Только не было конца его жару, голова буйная ногам покоя не давала. Кощей знал: до добра не доведёт его любовь к золоту. Да только и сам не смог спокойно спать, пока Пересвета не похитил. Так случилось на его многострадальную голову, что он узнал Пересвета ещё ребёнком. Чудесным ребёнком с кудрями переливистей самых чистых золотых монет, кожей, будто драгоценной крошкой усыпанной, и глазами янтарной чистоты. Шутка ли, так быть на золото похожим? Настолько быть любого золота краше да манящей. Золото Кощей любил, а людей Кощей не любил. Бывало, захаживал к Яге на грибника печёного, да готовить их сам не умел. Да и пока отловишь, шишек набьёшь, а потом ещё от родичей евойных отбивайся. И обходился же как-то без людей столько! И на тебе… Забрёл на сияние малахитовое парень да всё внутрь пытался прорваться. К пещерам Кощеевым люди не ходили. Знали, что драконы злющие живут и оборотни всякие, кому оно надо? А тут сам забрёл, да не раз ещё! Щеглом был, палками дверь выломать пытался. А постарше стал, так кузнецовы инструменты приволок и давай отделку портить. Ну, тут Кощей и не выдержал. Дождался нового набега на замковые ворота, распахнул и ураганом втащил себе царевича. Любопытно Пересвету было очень, но по секрету. При Кощее он интереса никогда не выказывал. Лишь брови белёсые хмурил, щёки раздувал да зубы стискивал. А чудище невидимое рассказывало, что он днями все кладовые обшаривает да дивится штукам диковинным, что Кощей в ларцах хранит. А потом зелья стал пробовать: то веточки обнюхает, то баночки оближет, а потом ходит до вечера пузырьками разноцветными икает и новые незапертые двери ищет. Кощей эту штуку смекнул и стал то одну, то другую кабинету будто случайно открытой оставлять, чтобы Пересвету интересней было. Но, как ни бился, как ни старался, ни силой, ни уговорами — не хотел с ним царевич по-доброму говорить. На волю рвался в палаты родные, в поля, коняшку выгулять рысцой. И тут чудище жаловаться явилось. Мол, заскучал Пересвет, перестал залы обшаривать, в вещи хозяйские нос совать. Лежит подолгу, на озерцо подземное смотрит, вздыхает грустно. Волосы волшебного золота потускнели, очи дневного света ярче не блестят игриво. Кощей и сам заметил неладное. День в фальшивых окнах сменился ночью, и Кощей, облачившись в бархатный халат мягкий, направился к пленнику в покои. Тот раскинулся на кровати, рослый, долговязый; глазами клипал уныло, заснуть не мог. Кощей босыми ногами зашёл тихо, как и всегда, на край кровати присел и волосы длинные от лица драгоценной спицей заколол. Чтобы кожу по-девичьи нежную не дразнить. Глаза в полумраке блестели; так и просила душа рассыпаться в речах о лике его прекрасном, образе манящем, да говорить ничего было нельзя. Стоило Кощею хоть слово обронить, и сразу ершился Пересвет. Злился, передразнивал, отбивался, будто просыпался в нём чужой кто-то. А тронешь просто — податливый, нежный весь, словно котёнок. Если бы не цепь на лодыжке заговорённая, так и забыть можно, что пленника ласкаешь, а не полюбовника обычного. Тем не менее. Пальцем еле уловимо Кощей прошёлся по бледной коже у ключиц, по шее лебединой, ушка коснулся бархатного, щеки. Пересвет и взаправду вяло как-то реагировал. Обычно лишь тронет Кощей — и уже царевич задышит тяжело, глазами жадно заблестит, навстречу потянется… А тут лежит — и не отталкивает, и навстречу не льнёт. Кощей тронул губами запястье Пересвета, потом сгиб локтя поцеловал. И в висок прошептал горячо: — Выспись хорошенько, мой свет. — И отпрянул быстро, без оглядки почти, чтоб не передумать. Пересвет вскочил на постели, возмущённо вслед ему глядя. И злость, и непонимание, и разочарование им в момент овладели, но гордость сильней была: ни словом не обмолвился. * * * — Тьфу, заездил отрока, хрен старый, — злобно сплюнул кот учёный, подбоченившись у ворот. Бледное лицо Кощея аж зарделось. Али вправду из-за этого всё? Хотя Пересвет на поверку оказался до ласк охочим. Настолько иной раз заигрывался, что Кощей потом втихушку мази от растяжений пузырями изводил — до того мышцы ломило от игрищ. Он, конечно, не так стар, как Кощей Кощеич, его далекий грозный дядюшка, но и не юнец горячий вроде Пересвета. — Да я… — Да ты! — прищурил жёлтые глаза пухлый котяра и важно засеменил по подземельям. — А ты ещё что за шерстяной мешок? — сварливо спросил царевич, выглянув из своих покоев. — Лекарь тебе, дурья башка! А ну, брысь в койку! — рявкнул кот так, что Пересвет аж опешил. Встретил собеседника острей на язык и скорей на расправу, чем он сам, и ошалело Кощею в глаза посмотрел. Тот лишь плечами пожал. Деланое безразличие Кощею давалось с трудом, даже для самого себя. Он не хотел признаваться, что ему боязно за хрупкого не бессмертного человечка. Глупое создание! И зачем нужны они такие?! Всё одно — сгинут… Внутри Кощеевой груди до того было холодно и спокойно, а после встречи с Пересветом — одни бури да недуги. То жар, то трепет, то ещё леший разберет что. Да только готов он был иногда ночевать под его дверьми, лишь бы не так сердце щемило. Кот учёный окуляр поправлял и на пергаменте всё рецепты скрябал. — Да не томи уж! — не выдержал Кощей. — Что с ним?! Я могу чем-то помочь? — Можешь, а кто ж ещё. Только ты, душегуб, и можешь, — откладывая перышко в сторону и приглаживая ус, сказал кот. — Ты, батюшка, и собой хорош, и не стар ещё, как дядюшка твой Кощей Кощеевич. Что ж ты, ирод, зайца солнечного похитил? Мало девок у двора крутилось? — Зайца? — Ты маг тёмный, тёмной энергией питаешься. Как с Черномором бился тридцать дней и тридцать ночей, помнишь? Потом колодой лежал незнамо сколько. — И что с того? — от непонимания Кощей злиться начинал. — А то, он у тебя маг светлый. Ты у него взял возможность питаться светлой энергией и забрал. Изголодался он по свету. — Тьфу ты, волчья сыть! — выругался Кощей. — Так мне его, что ли, на солнышке погреть надобно, и всего? — Э-э, нет. Раз погреешь, два погреешь, потом истощает он без людской светлой энергии жизненной. И всё, не восстановится больше, зачахнет. Думаешь, он спроста такой, как монетка золотая? Неспроста, Кощей. Луч он золотой, солнечный, не место ему под землёй. * * * Пересвет проснулся к вечеру, но чувствовал себя ещё более уставшим, чем до того. Он потерял и времени счет, и дням уже давно. Из вороха одеял душных выбрался и пошлёпал босыми ногами по коридорам. Умыться хотелось, освежиться, сил набраться. Но не придавали их ни еда, ни питьё, ни ласки… В купальнях свечи мерцали и пар из-за приоткрытой двери клубился. Кощей в воде горячей сидел. Голову с волосами смоляными назад запрокинул, шею бледную выставив. Лицо у него красивое, холеное; губы бескровные и тонкие, подвижные. Каждое слово по ним прочесть можно. Очи с ресницами-стрелками тёмные, колдовские. Иной раз засмотришься — и уже в объятиях его горячих. Как очутился? Знать не знаешь. Пересвет рубаху с портками скинул и водой колодезной умылся прохладной. Потом, на ступеньки мраморные ступив аккуратно, в воду тёплую погрузился. Кощей встал в воде и руку сразу подал. Пересвет фыркнуть хотел, что он не девица и нечего ему рук подавать, но ладони крепкой уже коснулся, и язвить расхотелось. Да куда там! Даже мысль додумать не успел, уже губы знакомые к его устам сладко припали. Лобызаньями обжигал и томил одновременно. Пересвет не спешил обнимать в ответ и стоял неподвижно, на поцелуи отвечал. Тут уж никогда не умел удержаться. Хватило его ненадолго. Погрузившись в теплую воду по пояс, Пересвет провёл рукой по животу и груди Кощея, прежде чем тот крепко его прижал. Пальцами влажными зарывался в волосы густые, узоры на коже языком выводил. Пересвет облизнулся и с жаром ласкам поддался. Пахом о горячее тело тёрся, соприкасался, ноги разводил, чтобы прижаться плотней. Кощей и обычно боялся спешить и боль причинить. Это чувствовалось в прикосновении, слышно было по дыханию, глаза его то и дело лицо оглядывали внимательно. А в этот раз тягуче, мучительно нежным был. Пока жалобно постанывать Пересвет от ласк не начал, Кощей наполнять собой не торопился. Всё оглаживал да нацеловывал. А как сдался, так Пересвет его сверху оседлал, в бортики купальни каменные коленями уперевшись. Кощей лишь взгляд жадный в него вперил и будто шевелиться боялся. То темнели его глаза, то огнём вспыхивали. По губам бледным язык влажный проскальзывал. Пересвет перекривлял его жест, один раз сам его губы манящие облизнул. А потом зацелован этими губами был до трепета в груди. Тяжело дыша, они сидели у воды и пальцами рук соприкасались. Умолкли вроде стоны и плеск, дыхание эхом от стен не откатывалось, а всё одно горячо внутри было. Кощей коснулся цепи серебристой, что в кольцо на лодыжке царевича окручивалась, а кончик её тянулся да исчезал обманчиво. — Зачем нужна она? Царевич молчал и не глядел в его сторону. — Если сниму, со мной останешься? Пересвет перевёл взгляд странный, будто незнакомый. — Если снимешь, сбегу, — тихо, но уверенно ответил он. И еще больней Кощею сделалось. И без того дышал через раз, а теперь и вовсе будто рука невидимая на горле сжалась. Случайно он и цепочку хрупкую туго натянул, но Пересвет его руку ладошкой накрыл и от цепи убрал. К себе притянул, к груди бархатной. И по новой телами горячими друг к другу припали. Только теперь как-то надрывно, отчаянно. Кощей от жадности то тут, то там следы алые оставлял на коже с блеском драгоценным. Как в постели своей оказался, Пересвет и не помнил. Только от цепочки заговорённой, что не разорвать было, не сломить, следа не осталось. Лишь простыни сладко пахучие, да он один. — Вот как, значит. Сглотнув комок в горле, Пересвет пожалел, что так рано проснулся. Ещё несколько минут назад он был в сладкой власти колдуна злого да прихоти его срамные исполнял. А теперь один и свободен, волен на все четыре. Гулко шагая к вратам пещерным, Пересвет ни слова не проронил, ни слезинки. Зубы сжимал до скрипа.