Зачахни

И так и этак пялился Кощей на ярило закатное и понять не мог, что в нём такого прекрасного. Тянулись дни унылые; Кощей потосковал втихомолку да принялся за обычные свои дела супостатные. Над златом чах, с водяными торговлю водил, богатырям жизни не давал… рутина. И тут на тебе, Горыныч-змей попался русичам в капкан. То-не-знаю-что плакалось, как же они теперь без зверюги своей, пропадут. «Иной раз и за дворец пещерный Горыныч мог постоять, и за дичью бегал, а какой собутыльник был!..» — сетовал То-не-знаю-что. Кощей Змея не слишком жаловал. Одно слово — змей: и хитрый был, и гадостливый порой. В общем, уживались как-то, и ладно. А тут — украли. Отнекивался хозяин подземельный, да делать нечего, надо спасать. Перекинулся волком, бежал степями, полями тридевятыми, пока столицу златоглавую не настиг. А там терема новомодные кругом. От былой деревеньки и следа нет. Разрослось всё, раздобрело! Боярские терема чуть ли не в высоту палаты царской, тьфу! Хотел было на горячую голову сразу с богатырями ссору затеять, да замешкался что-то. Подустал, да и вечер долгий, на свежую и дело лучше спорится. Скинул шкуру волчью, подпоясался, космы взлохмаченные на лицо надвинул, чтобы очи колдовские запрятать, да побрёл в трактир подешевле. Так пригрелся да так наелся, что разомлел. Дурья башка. А как разомлел, так и захмелел. А как захмелел, так по кочерыжке глупой и стукнули; поволокли куда-то в сундуке сыром скрипучем. Монетки зазвенели — сторговали не за дешево, знающе определил Кощей. Чуяла душонка гнилая: не надо было брюхо харчами радовать. Пошёл на выручку, так иди и выручай. А не отпуска себе устраивай. Посетовал сам на себя Кощей, а там уж и сундук где-то приземлили. Тихо, холодно, ни голосов, ни шагов не слышно. Толкнул дверцу — и открылся сундук, выпуская его в темницу другую, да поширше. Лавка, на ней калач сдобный и чарка полная. Отодвинул Кощей угощения неприязненно, а на лавку спать улегся. Уж теперь торопиться точно некуда. * * * Явились душегубы в рань несусветную, сапогом сафьяновым Кощея в бок жилистый тыкнули. — Вставай, волчья сыть! Да от пыли обтрусись, перед государем стыдно, — пробурчал богатырь недобро. Что государю, солнцу ясному, от него надо, Кощей догадывался. — Здравствуй, Владимир Ярославный. — И тебе не хворать, супостатик. Что-то осунулся ты, обмельчал, лицом заострился. Али не кормит тебя Чудо-юдо твоё? Али хворь приключилась? — По какому делу в светлице твоей полы мараю, твоё величество? Смерть всё мою не разыщешь или колдуна какого извести хочешь? И с тем, и с другим советом ладным помогу, и дело с концом, — вздохнул Кощей. Не признаваться же, что тоска сердце изъела. — Прям-таки и скажешь, где смерть твоя лежит? — прищурился с интересом царь и усом рыжим ухмыльнулся. — Да хоть сейчас. — Э-э, нет. Ты сына моего, царевича, крал? Крал. Да не быстро он от тебя отделался. Теперь вот не быстро и от нас уйдёшь. Службу будешь служить на благо государства. Будешь колдун царский… государственный. — Так, батюшка! Я вам не Конёк-горбунок, чтобы службы служить. Говори, чего надо, и пошёл я. А коль не придумали… так я… — Кощей умолк, прислушиваясь к знакомому чавканью. За решёткой золочёной притихли, один хвост с зазубринами торчал, а головы прожорливые даже жрать перестали. — Ах ты, гадюка подколодная… — зашипел Кощей; из глаз искры посыпались. — Тихо, тихо… — приподнялся с трона царь. Дружинники за секиры и палицы беспокойно ухватились и брови насупили. — Да я ж тебя, скотью морду, спасать иду, а ты мне ловушку уготовил! — загрохотал Кощей. Кулаки сжал, перстом волшебным махнул, решётка золочёная в куски разлетелась. А за ней Змей Горыныч и прятался, будто другого места ему в палатах не придумалось. В три горла своих бездонных пряники медовые жрал, а из корытца золоченого чай прихлёбывал. — Ик! Я… это… — загундосила одна башка. — Что «это», шкура продажная?! — Кощеюшка, ну что ты лютуешь? Мы и тебе пряничков дадим… — мягко предложил царь. Кощей чуть от злости не лопнул. — Да вы! Да я!!! — А нечего было царевичей красть да люд пужать. Спасибо скажи, что сразу на костёр тебя не отправили, а батюшка наш службу тебе предлагает... — заныла другая голова Горыныча. — Ох, и славный же палац из твоей шкуры выйдет! У входа в пещеры расстелю... — сверкая злющими глазами, обещал Кощей, пока ему палицей дубовой опять по макушке не треснули. — Тьфу, дикари. — Кощей потёр ушибленную голову, когда пришёл в себя уже в знакомой темнице. Горкой пряники лежали и кружка квасу. Скинул угощения колдун и уселся ждать. Приходили богатыри да пажи, разговорить пытались, службу какую-то предлагали. Даже князь наведался разок, да недолго задержался. — Я вам не пёс цепной. Ничего я по вашим указам делать не стану. Я колдун тёмный, давно на свете живу. Со мной свяжетесь, добрых дел никаких не выйдет, уж я это обещаю. Лучше б сразу удавили. Злился поначалу, ногой топал. А потом устал, соскучился и лишь ворчал лениво. Да только странно оно всё было. Его, выходит, выманили в столицу. Да искали не первый день, раз даже в самом дальнем да простецком трактире сразу признали. — Эй, злыдень! А хочешь расправу над Змеем учинить? — предложил как-то раз женский голосок. — Тебе, девка, даже невдомек. Да разберусь уж без вас как-то. — А я отвести могу, знаю все дворцовые ходы, знаю дорожки светличные. Пущо они спрятали дружка твоего зубастого. — Хм… Кощею даже интересно стало. — А ты кто такая? — Марийка я, прислужница государева. — И что ж ему плохую службу решила сослужить? — Горыныч уж сколько харчей перевёл, что люд простой недоедать стал. А с тебя станется, и так слава дурная, да и зуб вон какой наточил, все знают. — Хитра, — ухмыльнулся Кощей. Марийка вошла в темницу, и он аж оторопел. Назад к лавке двинулся, брови грозно сдвинул, руки на груди скрестил, будто спрятать пытался сердце заколотившееся. — Уж больно ладна для прислужницы… — Кощей старался не смотреть на буйную копну золотистых волос. Пересветовы кудри так же в темноте, будто пламя, горели. — Только это, ваше злодеятельство, тихонько. И по сторонам не зыркайте, а то признают ещё, шум поднимут. Кощей пошёл за девицей послушно, а душа в пятки убежала, подвох почуяла. Али на погибель его ведут? Да и пусть, всё одно нет ему покоя: что воля, что неволя. Знать, была его погибель уже ровно в тот день, в который он Пересвета впервые увидел, решилось всё. Вошли в покои, широкие, просторные, и дверку за ним прикрыли. — Выходи, хозяин, по-доброму. Что за игры? Неужели и вправду тут Змея поселили? И широкая светлица что конура собачья для Горыныча была бы. Темно, тканями дорогими окошки закрыты. Потянул Кощей к ним руку, как вдруг цепочка запястье обожгла, стянувшись туго. А из-за шторки Пересвет чуть выглядывает. — Ну что, супостат, попался в свой же капкан, как тебе? Кощей взгляд опустил, а внутри сладко-сладко стало. — Вот так! — царевич дёрнул цепью волшебной, и Кощей невольно ещё на шаг подступил. Сердце пичужкой трепетало, не ровен час, улетело бы в небо ясное. Губы поцелуем горячим настигло, а взгляд золотистый разум туманил. И как он сразу не понял, что царевич — колдун светлый, и сильный какой! Весь он волшебный от кончиков волос до пят, солнца луч настоящий. — Мне цепочка эта — что волка на нитку посадить, — зачем-то пришло на ум Кощею. Пересвет хмыкнул, голову поднял гордо. Достал кинжал коротенький путы свои обрезать, а Кощей его руку перехватил и заулыбался тепло. — Но посижу и на нитке, раз уж ничего другого не сыскал пока… — и руку Пересвета, от цепи убирая, к своей груди приложил.