Шрифт Брайля

— Вчера открылась выставка двадцатипятилетнего художника Чон Чонгука, ставшего своеобразным чудом традиционного корейского искусства. В прошлом году он был номинирован на международную премию. Его полотна были высоко оценены президентом, а в день открытия выставку в Национальном музее современного искусства посетили больше двух тысяч человек. Критики хорошо отозвались о полотнах. Сам Чон Чонгук, однако, на открытии не появился. Как сообщают источники, вчера, направляясь в галерею, он попал в аварию вместе со своим старшим братом. Подробностей пока нет, но мы будем следить за новостями.

***

      Атмосфера на тело давит в сто раз сильнее, чем под толщей воды, но он не чувствует боли. Чон Чонгук не чувствует ни боли, ни желания вставать с кровати. Звуки вокруг приобретают какую-то невообразимую форму, он слышит, но он не понимает, что именно происходит. Голоса напоминают инопланетные звуки, не складываются в слова, перетекают из стороны в сторону и абсолютно не задерживаются. Где он?       Чонгук не понимает, что происходит. Чувствительность конечностей снижена, он не может ими пошевелить. Глаза то ли открыты, то ли закрыты, но перед ним один сплошной туман. Он несколько раз открывает и закрывает их, но никак не может сфокусироваться на окружающей действительности. Находясь между сном и явью, он снова отправляется в небытие, чувствуя невообразимую усталость.       Он не знает, сколько прошло времени, когда он начинает чувствовать боль. То ли пять минут, то ли несколько месяцев. Вокруг сплошной туман, но теперь Чон хотя бы чувствует, что у него ломит всё тело. Левой рукой он тянется к лицу, ощупывая его: больно. Лицо саднит, болит и, кажется, где-то нет верхнего слоя кожи. От резкой боли он отдёргивает руку назад, касаясь тела: до шеи невозможно добраться пальцами, какая-то стойка обхватывает её довольно плотно. Едва гнущиеся пальцы пробегают по ребрам и задерживаются на бедре, где кончается ткань. Он в платье? Странно и ново.       Туман перед глазами не уходит: Чонгук думает, что сейчас день, потому что ему кажется, что сейчас светло, но он не может ничего рассмотреть. Попытка сфокусироваться на чем-нибудь оборачивается полным провалом, и он пытается вспомнить, что с ним. Он точно знает, как его зовут, кто он такой и чем он занимается по жизни, но воспоминания о том, что было вчера или позавчера, как будто ускользают от него всякий раз, когда он пытается за них ухватиться. — Чонгук-щи? — негромко окликает его женский голос, и Чонгук дергает головой, пытаясь повернуться в сторону звука. Жесткий воротник крепко фиксирует шею, не давая возможности сдвинуться ни на сантиметр, поэтому Чон просто мычит в ответ, сигнализируя, что он слышит говорящего. Рука падает обратно, и он тут же хватается пальцами за простыню. Чонгуку страшно: почему он не может ничего увидеть? Почему у него всё болит? Что с его лицом? — Как вы себя чувствуете? — Как в аду, — отвечает Чон и не узнает собственный голос, охрипший, будто он долго кричал. До этого момента он и не замечал, как ему хочется пить. Во рту всё пересохло, и он беспомощно открывает и закрывает рот, мечтая хоть немного утолить жажду. Он хрипит: — Воды.       Его губ касается стакан, и Чонгук жадно глотает воду, пытаясь избавиться от сухости, обжигающей горло. Ему достается лишь два небольших глотка, когда стакан отнимают от губ. От этого хочется скулить. — Вам нельзя много, Чонгук-щи. Вы понимаете, где вы и что с вами? — интересуется женщина, и Чонгук, наверное, дал бы ей за пятьдесят лет. — Нет, — медленно говорит он. Выдавливать из себя слова всё ещё тяжело, наверное, из-за долгого молчания. — Я знаю, что я Чон Чонгук, мне двадцать пять лет, я художник и родом из Пусана. Я люблю банановое молоко, хожу в спортзал три раза в неделю, но я не помню, что было вчера или неделю назад. Не помню, почему мне сейчас так больно касаться своего лица. — Это нормальная реакция, Чонгук-щи, — ладонь женщины накрывает его руку. Ему не больно от прикосновений, отмечает он. Аккуратные касания руки действуют успокаивающе, Чонгук сам не замечает, как дышать становится легче. — Вы находитесь в Сеульском национальном госпитале. Вы только что очнулись после операции. Вчера вы и ваш брат попали в аварию. К счастью, сейчас вашей жизни ничего не угрожает. — А хён? — выдавливает он, сжимая простыню в руке. — Что с хёном? — Мне очень жаль, Чонгук-щи. Ваш брат погиб вчера на месте аварии. Когда на место происшествия приехала реанимация, он уже нас покинул.       Больно. Чертовски больно. Его сердце будто сжимают в тиски.

***

      Лицо Чонгука ощупывают огромные руки, аккуратно оттягивая веки и поворачивая его то на свет, то против него. Молодому человеку это не мешает: перед глазами стоит серый туман, и он почти не реагирует на свет. Ощущение, что он где-то в очень накуренном помещении.       Большие пальцы давят на глазные яблоки, и Чонгука пронзает боль, заставляя зашипеть и сжать плотно губы. — Простите, Чонгук-щи, вам больно? — задает вопрос его лечащий врач, представившийся доктором Каном. Скованный воротником Чонгук еле заметно кивает, все ещё чувствуя, как сверху глазное яблоко пульсирует. Врач отнимает руки от его лица, и Чон слышит, как он, кажется, что-то пишет. Интересно, как он выглядит: седой или же нет?       Голова кажется пациенту такой тяжелой, как будто она сделана из чугуна. Он быстро устает от сидения, лицо и тело все ещё болит от любых прикосновений, а затуманенное зрение выводит из себя и заставляет чувствовать себя бессильным. Чонгук аккуратно опускается всем телом на кровать, пытаясь уложить голову назад на подушку, пока закрепленный на шее воротник все еще мешает нормально лежать и функционировать. Ему не стоит ждать многого, успокаивает он себя, он пережил тяжелую аварию, это нормально чувствовать себя отвратительно. Но воспоминания того дня всё ещё в тумане, как и его собственные глаза. — Чонгук-щи, что вы видите? — спрашивает врач, и Чонгук бы рад ответить, но перед глазами все ещё один туман. Несколько раз он щурится, потом медленно моргает, надеясь сморгнуть белену, хаотично вертит глазами и вновь ищет что-то вокруг себя. Осточертевший туман никуда не исчезает, и Чонгук сдается. — Ничего, только серый туман, — отвечает он, и голос хрипит от очередного длительного молчания. Двигать ртом больно: лицо с левой стороны горит при малейшем движении мускула, и, кажется, медсестра ему сказала, что у него нет там верхнего слоя кожи. Работающая здесь женщина действительно добра: она сказала, что хоть верхнего слоя кожи и нет, его лицо сильно не изуродовано. Какая ирония, ведь сам Чон никак не мог проверить, насколько правдивы ее слова. Когда она принесла Чонгуку зеркало по его просьбе, его снова встретил туман, который становился ему надежным спутником, куда бы он не смотрел. — А сейчас? — спрашивает доктор, и Чонгук искренне старается всмотреться, он пытается, но ничего не меняется для него: сплошной туман. Как будто даже, если перед ним возникнет пожар, он не сможет этого понять, пока его лицо не опалит пламя. Чон качает головой, и врач продолжает: — Скажите, когда что-то изменится.       Судя по шороху, он, кажется, что-то показывает Чону, возможно, разные цвета, но для Чонгука ничего не меняется. Он устало смотрит перед собой, пытаясь уловить хоть какие-то изменения, он напрягает свои мышцы изо всех сил, пока глаза не начинают болеть, но ничего. Хочется плакать, но, кажется, он и этого не может сделать: сами глаза сухи и безжизненны. — Ничего не меняется. Я вижу только туман, — почти шепотом отвечает Чон спустя минуты две упорных попыток сделать что-то, что выше его сил. Он разочарован в самом себе: он не может выполнить самых простых действий. Где-то внутри растет недовольство своей беспомощностью и бессилием. Хочется бить подушку, пока она не разлетится на тысячи перьев, но его рука все еще болит, поэтому он лишь вздыхает. Сами клубы тумана растут, меняются и перемещаются, но кажется, что это не то, что хочет услышать от него доктор. Серый сменяется оттенками, но ничего конкретного, только одна сплошная размазня, как из-под руки самого абстрактного импрессиониста. Чонгук напоминает сам себе палитру с разведенной краской, которая стоит около полотна художника. Цвет такой же отвратительный, как после кучки смешанных цветов. Чонгук — смешение красок, которое потом сливают в раковину. — Хорошо, Чонгук-щи, главное, не переживайте, отдыхайте, — говорит врач, и Чон остается один. Тишина и запах лекарств бьют по голове с двух сторон, он закрывает глаза, и перед ними взрываются фейерверки, но они кажутся слишком далекими, чтобы коснуться их руками.       Врачам кажется, что они движутся к чему-то, когда они возят Чонгука на обследования. Чонгук отдается в руки профессионалам, превращаясь в плюшевую игрушку. Он позволяет подтыкать себя к каким-то приборам, неподвижно лежит в аппарате МРТ, покорно держит открытыми глаза, пока они что-то смотрят. Он теряет счет процедурам, которые проводят. Каждый день они пытаются проверить, видит ли он что-то, но лучше не становится: туман, повсюду сплошной туман.       О потере брата Чон старается не думать: всё становится одним непрекращающимся кошмаром. Слова медсестры о том, что его больше нет, — одна сплошная ошибка. Единственное, что заставляет задуматься, — если брат жив, то почему он к нему до сих пор не пришел? Но мысль о семье задвинута им на самый задний план: его беспокоит состояние собственного здоровья, а постоянная боль не дает терять почву под ногами. Боль чуть не убила его, но она единственное, что заставляет его чувствовать себя живым.       И, наверное, он давно ожидает нечто подобное, когда медсестра привозит его после очередного исследования, а врач внезапно касается его руки, произнося: — Чонгук-щи, мы провели достаточное количество исследований, и мы пришли к заключению, что вы идете на поправку, но из-за повреждений зрительного нерва во время аварии вы вряд ли когда-либо сможете видеть. Нам очень жаль. С вашими показаниями теоретически возможна операция, но сейчас мы её не проводим, она все еще не разрешена министерством здравоохранения. И мы не знаем, насколько она будет успешной, мы пока работаем в этом направлении. Но мы будем держать вас в курсе.       Мир Чонгука стремительно рушится.

***

      Сокджину кажется, что прошло уже несколько часов с тех пор, как он начал, но когда он смотрит на телефон, то обнаруживает, что прошло всего полтора часа. Он монотонно сверяет текст книги, внимательно обращая внимание на каждую букву. Удивительно, как он готов тратить время на то, за что ему не платят ни копейки.       Телефон Сокджина вибрирует, отвлекая парня от работы. Он, конечно, не в библиотеке, но тишина — это то, что позволяет ему работать и не отвлекаться. Оторвавшись от текста, он смотрит на экран телефона: Хосок. Видимо, придется прерваться. — Хосок? Я работаю, что ты хотел? — вздыхает Сокджин, поднимая трубку. Перед глазами экран с двумя версиями одной и той же книги. — Ты же знаешь, что мне мешает, когда ты звонишь в середине рабочего дня. — Хён, во-первых, то, что ты делаешь сейчас — это не работа, — отвечает нагло Чон, заставляя Сокджина закатить глаза. Они познакомились в ветеринарной клинике несколько лет назад, когда их питомцы не захотели расставаться, и с тех пор были неразлучны. И Хосок действительно не одобрял, что Сокджин сменил работу. Хотя и сменой это назвать невозможно. — Твое волонтёрство по редактированию набранных на Брайле книг — это полезно для общества, но не прибыльно. Ты сам знаешь, что был лучшим в своем деле до ухода. — Моя работа приносит пользу слепым людям, — парирует Джин, отворачиваясь от экрана на крутящемся стуле. Хосок действительно упертый, когда пытается в чем-то убедить Кима. — Хосок, если ты позвонил мне для того, чтобы рассказывать о том, какая моя нынешняя работа плохая и неприбыльная, то я кладу трубку. — Хорошо-хорошо, прости, я, в общем-то, по делу. Ты знаешь Чон Чонгука, хён? У него неделю или даже полторы назад открылась выставка в центре Сеула, — Чон торопится, проглатывая слоги, и Сокджин едва сдерживает улыбку: он любит, когда Хосок звонит, даже если и его слова раздражают. — Хосок-а, конкретнее. Нет, я его не знаю, не слышал даже, — имя ни о чем ему не говорит, он не врет. Сокджин не особо интересуется художниками с тех пор, как все его время стало занято работой. Единственное исключение — книги, но последние три месяца он читает лишь с одной целью — перевести на Брайль. — В общем, я сегодня был в больнице и слышал разговор врачей о нем. В прошлом году его имя звучало в новостях чуть ли не каждый день из-за какой-то номинации, — объясняет Хосок, и Сокджин смотрит на наручные часы: время постепенно утекает. — Хён, он попал в аварию, и врачи говорят о том, что он больше не сможет видеть. Ты ведь мог бы… — Нет, не мог бы, Хосок, — отрезает Сокджин. Что-то во всей этой истории заставляет сердце больно сжиматься, но Ким душит это чувство глубоко внутри, не позволяя себе снова покалечить себе жизнь. Он дал себе слово, что не будет больше пытаться возвращаться к старым делам. Больше никогда. — Ты не можешь меня просить взять его на попечение, я не могу, три месяца назад я закрыл эту главу своей жизни и поклялся больше никогда не помогать потерявшим зрение встать на ноги. — Сокджин-хён, но ты был лучшим. Твои подопечные могут вести настоящую жизнь, ты стольких людей поставил на ноги после потери зрения, ты бы мог помочь этому художнику, у него полно денег, — щебечет Хосок в трубку, пытаясь его уговорить. — Нет. И ты знаешь почему я отказываю, поэтому хватит просить. Сколько ему? Двадцать? Двадцать два? Хотя это не важно, — задняя часть головы болит из-за стресса и волнения, Сокджин массирует ее свободной рукой. — За два последних года пятеро, Хосок. Пятеро покончило с собой. Пять несчастных людей не справились с потерей зрения и депрессией, с жизнью, которая теперь у них была, и выбрали суицид в качестве решения проблемы. Я не могу больше браться за это: последним трём я вызывал скорую сам, держа в руках их бездыханные тела. Тела тех людей, с которыми я проводил двадцать четыре часа в сутки, пытаясь научить их жить заново. Я не волшебник, мне тоже больно, я устал привязываться к людям, которые в одно мгновение решают все закончить, оставляя меня с тяжелейшим камнем на душе. Они мне снятся каждую ночь, я просыпаюсь в слезах. Будь у этого Чонгука хоть миллиарды вон, я бы не согласился, потому что я больше не могу. Моя посильная помощь обществу слепых — коррекция и печать книг на Брайле. На этом всё, прости, мне некогда.       Сокджин нажимает на «отбой» и откидывает телефон подальше. Его трясет: тщательно зарытые воспоминания рвутся наружу. Лучший специалист по реабилитации внезапно потерявших зрение в Сеуле — Ким Сокджин. Палач без топора — Ким Сокджин. Он качает головой из стороны в сторону как кукла-неваляшка, стараясь отогнать мысли, но они назойливо лезут и лезут в голову.       Два больших вдоха, чтобы унять тревогу в груди, десять приседаний, и он снова смотрит на экран, пока точки не плывут перед глазами.

Одна точка справа вверху — это киёк, Джинни. В конце слога она ставится слева вверху. Одна точка справа вверху — это киёк, Чеён-щи. Легко запомнить. Дай мне руку и мы вместе попробуем ее ощутить. Она легкая, прямо на кончике пальца. Киёк. Ким Чеён двадцать восемь. Ей было двадцать восемь. Исполнилось в прошлый понедельник, мы отмечали вместе. Я подарил ей книгу «Маленький принц», её издали специально по просьбе Чеён. Не думаю, что она успела дочитать. Простите, мне больше нечего сказать.

***

— Сегодня у нас в гостях Чон Чонгук, молодое дарование Кореи. Пожалуйста, присаживайтесь, Чонгук-щи.       В студии появляется молодой человек. Он выглядит слишком молодо: огромные глаза, дорогой костюм, но при этом пугающе юное лицо без единой морщинки. — Добрый день, меня зовут Чон Чонгук, спасибо, что позвали меня на это шоу! Очень рад в нем участвовать, — художник улыбается, показывая свои зубы, слегка выдающиеся вперед. «Кролик», — думает Сокджин. — Начнем интервью, Чонгук-щи. Вам всего двадцать четыре, как так получилось, что вас номинировали на международную премию? Почти все участники на десятки лет старше вас, — женщина, проводящая интервью, выглядит немного нагло, но это мало удивляет смотрящего интервью Кима. — Ах, честно говоря, я польщен, что меня номинировали! Я и сам удивляюсь, мне приходится соревноваться с мировыми знаменитостями, признанными по всему миру. Некоторые из них выставлялись в лучших галереях мира, — скромно улыбается Чонгук. Он не выглядит зазнавшимся, он кажется просто любящим свою работу. — Говорят, что кто-то заметил мои работы. Я не знаю, считаю это просто большим везением. — Ваши родные, должно быть, гордятся вами, — усмехается женщина, и Чонгук натянуто улыбается. — Они смотрят за моими успехами с небес, — поясняет он, дергая себя за челку. — Папа и мама, к сожалению, покинули меня очень рано, но меня активно поддерживает мой старший брат. — Ах, простите, — говорит женщина, но на ее лице написано, что она, черт возьми, знала. — Ваш брат, Чон Джонхён, насколько мне известно, тоже талантливый художник. Это гены? — Возможно, — усмехается Чонгук. — Хён специализируется в сфере digital art, в то время как я придерживаюсь традиционного. Удивительно, что несмотря на полную непохожесть — Джонхёни-хён использует планшет для рисования, а я мешаю краски перед мольбертом — мы постоянно обмениваемся опытом. Могу сказать, что он мой самый ценный учитель. — Вам действительно повезло, что ваш брат разделяет ваши интересы! — кивает ведущая, переходя к следующему вопросу. — Что вдохновляет вас на работу? Как вы создаете свои полотна? — Поделиться с вами секретом? — Чонгук лучезарно улыбается, оглядывая толпу сидящих в студии. Журналистка кивает головой в такт гулу одобрения. — Я смотрю в оба. Это действительно важно. Я пропускаю самые простые образы через себя: листья, снег, небо. Мои глаза — мое самое большое вдохновение. Когда мы с вами поднимаем вверх телефон, мы запечатлеем момент без прикрас, но картина позволяет передать чувства, сделать мир таким, каким мы бы его хотели видеть. Я объединяю то, что я вижу, с тем, что я чувствую. Это простое объяснение, но именно свои впечатления я вкладываю в работы. — Звучит красиво, Чонгук-щи! — говорит женщина, но по ее выражению лица понятно, что она не пытается понять его. Она просто задает вопросы. — Скажите, у вас уже есть вторая половинка? Наверняка ваш успех принес вам кучу воздыхательниц! — Мне приятно внимание, но я женат на своей работе, — сразу отвечает Чон, пресекая дальнейшие попытки расспросов.       Сокджин ставит видео на паузу и откидывается на спинку кресла. Хосок своим звонком пробудил в нем подлинный интерес, и теперь он смотрит интервью с этим художником. Что-то в Чонгуке есть такое искреннее, что заставляет ему верить. Несмотря на не самые приятные вопросы, он уверенно выходит из любой ситуации. И он кажется действительно влюбленным в то, что он делает.       Вернее, делал. Сокджину жаль. Сердце жмет, и какое-то неприятное чувство в груди возникает всякий раз, когда Ким поднимает глаза на экран, где застыл улыбающийся Чон Чонгук. В глазах художника зажигается что-то доброе и светлое всякий раз, когда он радостно щурится.       Внутри Сокджина борются два чувства: без всяких сожалений помочь Чонгуку или же попытаться сохранить остатки своего разбитого сердца. С тех пор как он стал специалистом по реабилитации, он помог многим, в этом Хосок был прав. Но каждый раз его сердце разбивалось на миллионы осколков. Никто из его подопечных после прохождения реабилитации не хотел с ним общаться: слишком живыми были воспоминания о собственных срывах и беспомощности. Сокджин видел их в таком дерьмовом состоянии, доставал их с такого дна, что ни один благодарный не находил в себе сил встретиться с человеком, вернувшим их к жизни.       Хосок, конечно, не знал и десятой части того, что приходилось ему переживать, будучи "лучшим". Никакие деньги не стоили крови на руках, которая, кажется, уже впиталась в кожу Сокджина. Пять покончивших с собой мучили его в кошмарах каждую ночь. И самым противным во всем этом был тот факт, что он действительно старался помочь, но иногда его усилий было недостаточно. День переходил в ночь, Сокджин всегда был на связи, но иногда они даже не звонили: он просто приходил в навсегда замолкшую квартиру. Инцидент с Чеён был последним, благодарные родственники пригласили его на похороны, но Киму было тошно от себя самого: он чувствовал себя убийцей на прощании со своей жертвой.       Художник заслуживает того, чтобы попытаться ему помочь. Но страх сковывает по рукам и ногам, накрывая с головой, когда Сокджин думает о том, что Чонгук может стать его шестым личным демоном. Слишком много причин, по которым Чон может попробовать попрощаться с жизнью уже в первую неделю, и Ким не знает, стоит ли начинать заранее проигранный бой. В конце концов, у него есть работа: он редактирует книги на Брайле, которыми могут пользоваться слепые по всей Корее. Наверное, в какой-то момент жизни надо переставать жалеть других, а начинать жалеть себя.       Сокджин закрывает окно браузера с интервью Чонгука и выключает компьютер.

***

      Облака клубятся на чистом голубом небе. Сквозь них пробиваются лучи солнца. Больше ничего. На огромном полотне только нежное голубое небо, белые пышные облака, которые под каким-то углом кажутся розовыми, и солнце, скрывшееся за ними, но все еще достающее лучами прямо до смотрящего.       «Эйфория — состояние блаженства, радостного, душевного подъёма, не всегда объяснимого внешними обстоятельствами и причинами», — гласит описание на стене. Картина написана за несколько месяцев до аварии. У Чон Чонгука целая серия небесных картин при разной погоде, но ни одна не является депрессивной, все вселяют что-то подобное надежде.       Сокджин стоит у картин, теряя счет времени. Почему-то всё, что делает Чонгук, кажется ему таким простым: еще ребенком каждый рисует небо, пытаясь «украсить действительность». Но в простоте Чона его непередаваемый шарм как художника. Люди вокруг снуют туда-сюда, перемещаясь по выставке, но Сокджин словно прикован к полу, не в силах оторвать взгляда от облаков. Облака, которые никогда не стоят на месте. Легкие, воздушные, недосягаемые. Кажется, что ты можешь их коснуться, но они ускользают у тебя из-под кончиков пальцев. И всё-таки, глядя на картину, Ким испытывает давно забытую эйфорию. Впервые за несколько месяцев Сокджин чувствует себя живым.