Шрифт Брайля

— Так значит ты вернулся? — слышит Сокджин, стоя в небольшой комнате для работников центра реабилитации незрячих людей. Он поднимает голову, отрываясь от карт пациентов, и встречается взглядом с доктором, который до сих пор преследует его в страшных снах. — Сон-сонбэнним? — Сокджин автоматически кланяется, не выпуская истории из рук. — Давно не виделись. — Три месяца назад ты стучал кулаками, что больше не возьмешься ни за кого, потому что с тебя хватит, — флегматично замечает врач, приближаясь к Киму и вырывая из его рук карты пациентов, — а теперь возвращаешься. Кончились деньги? — Хочу помогать, — парирует холодно Ким, стискивая зубы посильнее. Наверное, ему не следовало приходить назад. За его уходом с работы скрывалось не только постоянное чувство вины, но и отношение некоторых коллег к нему, иногда чересчур превышающее здоровую конкуренцию. — Загоняя пострадавших в гроб? — Сон приподнимает бровь, в упор глядя на Сокджина. — Позволяя им действительно учиться быть частью общества, откуда они были выкинуты волей судьбы, — поясняет Ким, отворачиваясь от врача и подходя к окну. На улице пять клиентов центра идут с тростью в руках: впереди них идет мужчина и командует им идти прямо. Никаких препятствий, просто идеально ровная поверхность, по которой трость идеально скользит. Сокджин хмурит брови, глядя на происходящее, а потом поворачивается к доктору Сону лицом: — Вам кажется, что вы поступаете правильно? Заставляя их ходить по идеально ровной поверхности, которую они не встретят даже у себя дома? — Я делаю то, что рекомендовано специалистами, — отрезает мужчина. Они оба смотрят в окно, наблюдая за пациентами. Ветер дует, наклоняя деревья. Вдох-выдох. — Рекомендовано, чтобы окончательно изолировать их от общества, — замечает Ким, не поворачивая головы. Это уже не первый разговор на тему разницы в лечениях, но каждый раз они снова и снова возвращаются к нему. — Ты не тифлопедагог*, Сокджин, — о да, Сон снова прав. Сокджин не педагог. Он не получил образование, необходимое для того, чтобы работать со слепыми. — Я и не рвусь работать с детьми с нарушениями зрения, я работаю с обычными людьми, — кивает Ким. Он поворачивается к доктору и смотрит ему в глаза, скрытые за круглыми очками. — Но я не отрезаю их от внешнего мира. — Ты же знаешь, что всё это им за грехи? — Сокджин теряет дар речи. Что? — За какие грехи? Побойтесь Бога, вы врач, вы сами знаете, что это бред, — восклицает Сокджин, отходя назад. Доктор Сон сейчас будет действительно говорить о грехах? Человек, учившийся на врача, знающий всю подноготную организма изнутри… Сокджин закрывает глаза и делает глубокий вдох. — Давайте закончим этот разговор. Я вернулся не для того, чтобы слушать о том, что все мы получаем наказания за наши греховные деяния. — А зачем ты тогда вернулся, Сокджин? — эти карие глаза не обмануть. Сокджину не по себе от того, насколько они проникают внутрь него. — Чон Чонгук. Хочу ему помочь, — глаза доктора Сона не выражают ничего: ни понимания, ни раздражения. Одно безразличие. — Это тот богатенький? — усмехается он, но безразличие практически сбивает Сокджина с ног. — Ещё один труп в твоей коллекции? — Он не умрет, — говорит Сокджин холодным тоном, пытаясь убедить не только врача, но и себя в этом. Он еще не видел художника, да и уверенности в самом себе у него почти нет, но он не может дать слабину, поэтому упирается до последнего. — Я справлюсь, и вы это знаете. — Посмотрим. Если он, конечно, захочет с тобой работать, — Сокджин видит в отражении очков Сона свое лицо: нахмуренные брови, побледневшие губы, сморщенный нос. Он теряет над собой контроль. Зубы больно впиваются в щеку, прокусывая ее. Привкус крови стоит во рту, но ему необходимо выстоять это ментальное сражение. Доктор не имеет права винить его в смертях людей, когда сам каждый месяц выпускает на улицы сотни трупов. Сон приближается к уху Сокджина и шепчет: — Зачем ты с ними возишься? — Потому что они такие же люди как мы с вами, — точка поставлена. Сокджин отходит от него подальше, устанавливая невидимый барьер. Наверное, по самодурству Сона он не скучал, и вряд ли будет. Конечно, в центре работает много людей: далеко не все ведут себя так, как главный врач. Все, кто сталкивался когда-либо со слепотой вне работы, будь то близкие или знакомые, всегда занимают сторону Сокджина. Они поддерживали хорошие отношения до ухода, а когда одна из сестер столкнулась со слепотой мужа, она попросила помощи Кима, потому что знала, что он ставит своей целью реабилитацию, а не обогащение.       От религиозных нравоучений становилось мерзко, особенно, когда человек не сделал ничего плохого. В общем, всё вынуждало Сокджина бежать без оглядки из этого места. Оказавшись в коридоре, он еще раз внимательно взвешивает все свои «за» и «против». Страшно до жути снова сближаться, страшно, что Сон окажется прав, потому что тогда нельзя будет вычеркнуть это из памяти, ведь новости про художника покажут по всей стране. Сокджин садится на кресло, упираясь головой в ладони. У него есть время сбежать, пока никто не увидел, забыться, снова спрятаться в своей квартире и не выглядывать оттуда. Наверное, в прошлой жизни согрешил Сокджин, потому что как объяснить тот факт, что его кидает в адово пекло снова и снова. — Он ждет тебя, — говорит Сон, выходя из кабинета. Сокджин поднимает голову вверх, натыкаясь на часы, и понимает, что не заметил, что прошло сорок минут. Ему не хочется туда идти, не хочется заходить внутрь и снова начинать этот бесконечный порочный круг, из которого он не может вырваться. Перед глазами встает чистое голубое небо и облака из картинной галереи. Наверное, он снова ошибается, ставя других выше себя.       Встав с насиженного места, Сокджин делает три шага к двери, оказываясь прямо перед ней. Он смотрит на ручку двери, не решаясь открыть её. Правая ладонь дрожит почти постоянно с тех пор, как он нашел Чеён мертвой. Глубокий вдох и выдох, Сокджин сжимает ладони в кулаки и надеется, что можно причинить себе как можно больше боли, чтобы перестало болеть внутри. Как он должен туда идти, если он сам поломан? Закрывая глаза, Ким разжимает ладони и дергает ручку двери вниз, аккуратно входя в комнату. Последний раз он попробует всё сделать правильно.

***

      Чонгук чувствует себя странно: ноги стоят на специальной подставке, руки лежат на подлокотниках — его куда-то везут, но глаза-предатели не проясняют место назначения. Поэтому Чонгук просто полагается на руки медсестры. Он всё равно не в силах что-то изменить, поэтому теперь приходится учиться плыть по течению.       Раньше, конечно, было не так. Его излишняя требовательность к себе загнала его в тупик, из которого сейчас невозможно выбраться. Постоянное изнурение себя ради какого-то высшего идеала, и когда он только достиг его, его сбросило настолько вниз, что Чонгук не знает, как теперь жить с постоянным разочарованием в самом себе. Наверное, это проходит. Во всяком случае он на это надеется.       «Чонгук-щи, мы приехали», — сообщает медсестра, но Чонгук не спешит вставать, держа ноги на том же месте. Как-то ему не очень комфортно, когда он ничего не видит. Звуки кажутся слишком оглушающими. — Вы можете оставаться на месте, Чонгук-щи, не переживайте, — говорит кто-то новый, и Чонгук поворачивает голову на слух. Глаза полуоткрыты, но все так же безжизненны. — Меня зовут доктор Сон, я являюсь главой центра реабилитации людей с приобретенной инвалидностью, — слова бьют по лицу наотмашь. Его теперь так будут называть, с какими-то дополнениями? Из сенсации художественного мира в человека с инвалидностью? Как можно словами обесценить за раз всё, к чему он так долго стремился, работая без выходных и сна. Неужели он таким и останется в глазах общества — сломанной игрушкой? — Очень приятно, я Чон Чонгук, — отзывается он, опуская голову вниз по привычке. Он не уверен, поклонился ли ему врач, но воспитание не позволяет ему этого не сделать. — В нашем центре вы будете проходить реабилитацию. Обычно мы предлагаем два варианта на выбор: обучение на дому (за отдельную плату) или же в центре. На дому вам не приходится преодолевать большие расстояния и вами занимаются практически постоянно, однако в центре у вас есть возможность общаться с такими же как вы, — говорит врач, и у Чонгука лезут глаза на лоб: с такими же как он? Они теперь делятся на касты? — Можете, пожалуйста, рассказать подробнее? — просит Чон, стараясь понять, что будет лучше именно для него. Стоит ли стремиться к общению? И не будет ли постоянное наблюдение обузой для него? — Я не специализируюсь на домашней реабилитации, но есть человек, который изъявил желание вам помочь. Если хотите, я его позову, и вы можете с ним пообщаться, это ни к чему вас не будет обязывать, — отвечает доктор Сон, и, честно говоря, Чонгук думает о том, что любой будет, наверное, лучше, чем этот бестактный врач. Возможно, Чон внезапно стал слишком сентиментальным, но постоянное напоминание о том, что он какой-то другой, ему не особо приятно. Его выделяют не за заслуги, а за какие-то физические качества, которые от него даже не зависят. — Если вам не сложно, я был бы благодарен, — говорит Чонгук. Он слышит, как стулья двигаются, а после врач выходит за дверь. Медсестра склоняется над его ухом, касаясь своими волосами его, вызывая щекочущее чувство. «Я тоже пойду, оставлю вас наедине», — Чонгук кивает, слыша, как дверь хлопает второй раз. Сейчас он беспомощнее, чем когда-либо до этого. Его могут вывезти на проезжую часть, и он ничего не сможет сделать.       Кажется, что прошло много времени. Но он не может проверить, поэтому продолжает покорно сидеть, хотя ноги затекают от одного положения. Дверь приоткрывается и так же тихо закрывается, и если бы не обострившийся до предела слух Чонгука, то он бы, наверное, не заметил. Несколько шагов прямо к нему. Любопытно. Кажется, что это женщина из-за какой-то грации: поступь легкая, почти неслышная, аккуратная. — Здравствуйте, Чонгук-щи, — говорит человек, находясь всего в метре от сидящего в кресле Чона, и художник понимает, что это мужчина. Кажется, он не так хорошо разбирается в людях. — Я поставлю стул немного поближе, а потом мы поговорим, если вы не против.       Чонгук лишь кивает, ведь зашедшему мужчине хорошо видно, что он делает, в отличие от самого Чона. Стул скрипит, и Чонгук чувствует, как его руку обхватывают чьи-то чужие пальцы. Первое желание: вырваться, потому что ему доставляют дискомфорт прикосновения, но голос его прерывает. — Подождите, пожалуйста, не вырывайте руки. Дайте мне объяснить, Чонгук-щи, — голос мужчины спокойный, приятный, что Чон невольно перестает волноваться. — Я взял вас за руку не для того, чтобы нарушить ваше личное пространство, а чтобы вы тоже могли как-то меня чувствовать. Я вас вижу, но вы не можете видеть меня, поэтому вы чувствуете постоянную опасность, ведь вам кажется, что я могу на вас в любой момент напасть. Это инстинкты, впитанные нами с молоком матери. Но держа мою руку, вы получаете возможность тоже мне доверять: я перед вами, без оружия, никуда не перемещаюсь. Это позволит нам говорить на одном уровне. — Спасибо, — только и выдавливает Чонгук, но он тронут. Сколько осмотрительности в действиях человека, держащего его руку. Он не подает себя выше самого Чона и позволяет чувствовать себя в безопасности и более спокойно. Тревога, которая до этого то и дело накатывала волнами, постепенно отступает. — Не стоит меня благодарить, Чонгук-щи. Позвольте теперь представиться. Меня зовут Ким Сокджин, я специалист по реабилитации людей, потерявших зрение при разных обстоятельствах. Моя задача — помочь моим пациентам или клиентам, название каждый может выбирать сам, встроиться обратно в общество, — Сокджин говорит стройно, и Чонгуку хочется ему верить. Во-первых, потому, что еще никто не держал его за руку, чтобы дать ему возможность довериться, а во-вторых, потому, что Сокджин — пока единственный, кто не называет его «этим» или «таким». — Я могу кратко рассказать, чем мы будем заниматься, если это вам интересно, а также ответить на вопросы. — Это было бы полезно, — замечает Чонгук, все еще крепко держа руку Сокджина в своей. — Прежде всего я индивидуальный специалист. То есть мы с вами будем работать вдвоем. Но наша работа вдвоем не заключается в регулярных приступах жалости к себе и сведении моей работы к тому, что я превращаюсь в нянечку-сиделку. Я ставлю своей задачей добиться вашей автономной жизни, как это было до внезапной потери зрения. Мы с вами постепенно работаем над ориентацией в пространстве: сначала только дома, выполнив перестановку, тогда мебель не может повредить вам в случае неосторожности, а потом и на улице. Если это не самостоятельное передвижение, а поводырь, то еще постепенно учимся за ним самостоятельно ухаживать, сосуществовать в одних стенах, понимать друг друга. Только после этого идет Брайль, печать на компьютере, — Сокджин объясняет подробно, со знанием дела. Чонгуку нравится точность. — Параллельно походы к психологу, поездки в магазин, то есть всё, что потом придется выполнять самостоятельно. Я примерно два месяца живу с вами у вас дома, чтобы контролировать процесс. — Два месяца? — уточняет Чонгук. Ему не очень понятно, зачем жить с ним. — Наверное, вы сейчас этого не чувствуете, но как только происходят такие не самые приятные события в жизни, людей, готовых находиться рядом, становится в разы меньше, — слова Сокджина бьют прямо в сердце, — поэтому в период реабилитации вы прежде всего нуждаетесь в друге, чтобы не загнуться от одиночества. — То есть вы становитесь этим самым другом? — уточняет с неприкрытым скепсисом Чонгук. Нельзя стать друзьями насильно. Наверное, это лишь мировоззрение Чонгука, но он совершенно не умеет сближаться с людьми за короткий срок. Он не открытая книга, он не готов на внезапное присутствие незнакомого человека во всех сферах своей жизни. Ему страшно. — Да, если вам это нужно, но я не лезу в жизнь людей, если они этого не хотят. Однако я практически единственный в Корее человек, который будет относиться к вам на равных, Чонгук-щи, — отвечает Сокджин. — Пускай сейчас вам кажется, что спустя время все встанет на свои места, но я не хочу вам врать, вы никогда на сто процентов не адаптируетесь к новой жизни. И дело здесь даже не в вас, а в остальных людях. Они ограничены и не видят дальше собственного носа. Как бы тяжело и сильно вы не старались, на вас всегда будет стоять клеймо человека, который хуже остальных. И это не ваша вина, потому что ничто не делает вас менее человеком. Это вина общества вокруг вас. Наверное, вы заметили это в больнице и здесь. — Да, — соглашается Чонгук. Он отвечает односложно, потому что не выходит выдавить что-то большее. Чонгук растерян. Прошло полторы недели, а он все еще не понимает, как ему существовать в новом мире. Как жить без возможности смотреть на облака, небо, солнце, дождь? Как жить, потеряв главное, чем он зарабатывал на жизнь? Как теперь ему вообще быть? — Это проблема менталитета. Я очень долго работаю с людьми, потерявшими зрение, и хотел бы я, чтобы дело было только в деньгах, но… — Сокджин вздыхает. — Основная проблема в том, что адаптация — процесс, который требует длительного времени. Нельзя две недели по полчаса в день изучать Брайль и ходить с палкой вокруг центра, где никого нет, а потом ожидать, что вы можете сесть в метро или прочитать произведение длиною в несколько сот страниц. Адаптация займет не один месяц и даже, возможно, не один год. И если вас пугает, что я буду навязывать свою дружбу, то вы, конечно, можете выбрать другого человека или даже остаться в центре на реабилитационный курс. Но я боюсь, что между нашей нежелательной дружбой и постоянным отношением к вам как к недостойному для того, чтобы называться человеком, менее опасное — наша «дружба». Более того, вам повезло, что вы обеспечены, в другом случае у вас бы не было выбора, вы провели бы две недели, а после этого были бы выкинуты на улицу, где не смогли бы перейти дорогу из-за тревоги. Они считают, что о вас должен заботиться кто-то из семьи, но им абсолютно наплевать, если близких людей не осталось. — Спасибо за честность, — медленно отвечает Чонгук после нескольких секунд молчания. Рука Сокджина теплая, небольшая, и Чону очень не хочется ее отпускать, потому что это первая за несколько недель возможность почувствовать хоть какую-то близость. Чонгук пытается переварить сказанное, но его рвет на две части: он хочет помощи, хочет, чтобы с ним были на равных, но он боится впускать Сокджина в свою квартиру и свою жизнь, потому что они знают друг друга всего несколько минут. Чонгук никогда не был открытым человеком, который быстро идет на контакт, а тут он даже не может присмотреться к человеку. С одной стороны, ему надо двигаться дальше, потому что нельзя все время жить иллюзиями, что внезапно все будет по-старому, но с другой стороны, его квартира и его рутина — всё, что у него осталось.       Чонгуку нравится, что Сокджин говорит уверенно и стройно, хотя и правда в его словах ранит больнее ножа. Но отвратительнее всего тот факт, что нужно решаться сейчас, когда у Чонгука ещё не хватает сил на то, чтобы о чем-то думать. Голова гудит, и легче было бы сейчас закрыться от Сокджина, вырвать свою руку и записаться на курсы в центре, а потом просто лежать в квартире и смотреть в потолок… Ха, даже этого Чонгук делать не может. Раньше он справлялся со стрессом с помощью рисования, запираясь в квартире на несколько дней… Раньше… Хотя, наверное, ему следует дать себе еще один шанс. Не ради кого-то другого, а ради самого себя, попробовать адаптироваться, привыкнуть к новому Чонгуку. И если он не хочет утонуть в жалости к себе и своему нынешнему положению, ему нужен человек, который будет общаться с ним на равных. — Если я сейчас соглашусь, то что произойдет? — тепло согревает не только руку, но и всё внутри. — Мы поедем к вам домой, за два дня сделаем перестановку, будем учиться жить заново и выполнять самые простые действия в вашем темпе, — Чонгук кивает, думая, что его темп — это хорошо. Потому что прежде всего ему требуется время. — Спустя несколько недель возьмем поводыря, если вы, конечно, хотите собаку. — Собаку? — повторяет Чонгук за Сокджином после затянувшейся паузы. Видимо, он ожидал от Чона какой-то реакции, но общение получается односторонним, потому что художник не может видеть каких-то невербальных знаков от сидящего напротив него тренера, и от этого ему некомфортно. — Да, обычно собаки помогают справиться с одиночеством и дают свободу передвижения, — поясняет Ким, и Чонгук мысленно делает себе пометку о том, что ему необходимо подумать. — За ними требуется уход, но они становятся самыми честными и верными друзьями, которые только возможны. Обычно это стоит дорого, но у вас деньги и возможность есть, так что я бы рекомендовал, если вы, конечно, любите животных. — Я люблю собак, — хмыкает Чонгук, пытаясь мысленно представить себя в одной квартире с Сокджином и собакой. Иметь собственного пса было бы здорово: обнимать его, гулять с ним, проводить вместе время. Слова о животном заставили задуматься, почему он так долго жил один вообще. — То есть вы не против завести поводыря? — уточняет Ким, и Чонгук думает, что, наверное, он хотел собаку всю жизнь, но неуверенность в собственных силах расцветает где-то в груди и постепенно пронизывает до кончиков пальцев. Он может позаботиться о собаке? Он вообще может о ком-то позаботиться кроме себя самого? И может ли он позаботиться о себе? — Не будет ли собака большой ответственностью? — неуверенно тянет Чонгук, представляя, что ее необходимо регулярно мыть, кормить, чесать, когда он ее даже не видит. А если он наступит на бедное животное? — Эти собаки специально натасканы на людей с нарушением зрения, не стоит волноваться, — поясняет Сокджин, и дышать становится чуть-чуть легче. Всё, что требуется от Чонгука, — довериться Сокджину, но это так сложно сделать. — Хорошо, — сдается Чонгук. Лучше ему уже не будет, надо как-то приспосабливаться к новому этапу своей жизни (так он называет его у себя в голове, стараясь избавиться от жалости к самому себе, которая постепенно въедается в кожу, когда он остается наедине с собой). — Это к собаке или…? — Сокджин сомневается, поэтому Чонгук сжимает его руку сильнее, убеждая в своих словах. — К нашему сотрудничеству. Я хочу заниматься с вами, — голос Чона звучит так уверенно, что кажется, будто это не он говорит, а кто-то другой. Хотелось бы сейчас взглянуть в глаза Сокджину и понять, что это за человек, как это обычно срабатывало со всеми окружающими людьми. Но Чонгук не видит ни собственных рук, ни того, как выглядит Ким, ни солнца, ни туч. Ничего. Вздох, и Чонгук наклоняет голову влево: — Когда мы начнем? — Сегодня, — отвечает Сокджин, и Чонгук готов поклясться: он улыбается. Губы Чонгука невольно растягиваются в улыбку следом за ним.