Шрифт Брайля

      Возвращение Чонгука домой раскрашивает серый мир Сокджина. Звук правильного пароля цифрового замка, хлопок двери и несколько шагов, и Сокджин сразу выныривает из длительного сна, наконец, приходя в себя. Он напоминает сам себе радостного пса, который совсем зачах без хозяина, но стоит Чону вернуться, как все проблемы отходят на второй план. Оказавшись у входа, он тут же выхватывает у Чонгука из рук трость и наскоро обнимает его, боясь снова потерять. Невозможно скучать от расставания на несколько часов, Сокджин в этом уверен. Но сейчас, когда пальцы Чонгука хватаются за его футболку в ответ, он думает, что можно соскучиться даже за пару минут разлуки. Вдыхая родной запах, Сокджин утыкается носом в одежду, не позволяя Чонгуку даже раздеться. — Ты чего? — удивленно спрашивает его младший. Сокджин не может смотреть ему в глаза, стыдливо пряча лицо в его плече. Чонгук все равно не видит, но его взгляд пронзает насквозь, как будто он на самом деле следит за каждым его шагом. Наверное, Чонгук даже не подозревает, как Сокджин извелся, пока ждал его возвращения. Но вот он здесь — живой, осязаемый, доехавший самостоятельно до собственного дома. Кажется, Чонгук верит в себя больше, чем Сокджин в него когда-то. Желание запереть Чонгука дома — побочный эффект его чувств к младшему? — Хён, дай раздеться. Тут жарко. — Прости. Конечно, — выдавливает Сокджин и еле отрывается от Чонгука. Он просит прощения не только за то, что не дает ему снять куртку, но и за неуверенность, собственный страх, сомнения, что путь будет безопасным. Сокджина захлестывает чувство вины, пока он смотрит, как Чонгук радостно снимает верхнюю одежду и без ошибки вешает ее на крючок. Он так вырос за эти несколько месяцев. Не верится, что человек, плакавший на пляже, смог доехать сегодня до центра на такси без его помощи. Прогресс младшего опережает всех клиентов, с которыми работал Сокджин. Кажется, он действительно уникальный во всем.       Доктор Ким знает толк в том, что лучше для Чонгука. Сокджин убеждается в этом, когда наблюдает за его приподнятым настроением: художник почти порхает по квартире, распространяя позитив во все ее углы. Когда они садятся ужинать, Чонгук охотно делится впечатлениями о походе в реабилитационный центр, и эмоции выдают, насколько он доволен тем, что, наконец, сходил туда. Несмотря на огромный поток слов, Сокджин не может сосредоточиться на том, что Чонгук говорит: всякий раз, когда он пытается сконцентрироваться, его мысли заглушают слова сидящего напротив парня, и он погружается в собственные фантазии, пропуская мимо ушей подробности. Что с ним не так в последнее время? Разве он не должен быть счастлив, что Чонгук дышит чем-то новым и действительно испытывает радость от жизни? Качнув головой, Сокджин делает еще одну попытку расслышать, что вызвало у потерявшего зрения Чона такие эмоции, но слова не складываются в предложения, как бы Сокджин не старался их понять.       На улице окончательно холодает, а до декабря остается всего ничего: ноябрь неумолимо подходит к концу, оставляя позади все недопонимания и опасения. Эти несколько дней всё вроде бы движется в привычном ключе: Чонгук больше не предпринимает попыток выйти из дома в одиночестве, а запирается в своей студии для того, чтобы лепить. Несмотря на то, что они спят в одной кровати, Чонгук кажется слишком далеким, будто бы между ними не пару сантиметров, а толстая стена. Они также завтракают, обедают и ужинают, Сокджин пару раз вытаскивает его в магазин, и Чонгук выходит настолько неохотно, что Сокджину кажется, будто бы день, когда Чонгук уехал на пару часов, вовсе привиделся ему в кошмаре. Чон ведет себя так, как будто он никогда самостоятельно не выходил из дома. Сокджин в это не лезет: если Чонгук будет постоянно бродить по Сеулу в одиночестве, вооружившись тростью, он сойдет с ума от волнения. Невозможно не переживать после того, как их чуть не затоптали около жилого комплекса. Доктор Ким, наверное, сказал бы ему, что Сокджин мешает Чонгуку восстанавливаться, но что плохого в том, что Сокджин просто не касается этой темы в разговоре? Кому он делает хуже? Пусть Чонгук выходит, когда будет готов, он не будет ему мешать.       Однако когда тридцатого ноября в дверь звонит доставщик и вручает в руки Сокджину посылку с сайта спортивного инвентаря, он еле сдерживается, чтобы не кинуть коробку обратно в руки курьеру и закрыть за ним дверь. Интернет-заказ несомненно пришел Чонгуку, старший никогда не заказывал себе ничего из спортивной одежды, ему просто незачем. Гипнотизируя коробку, Сокджин несет ее в спальню настолько аккуратно, как будто им подсунули взрывное устройство. Сначала он порывается ее открыть, но ловит себя на мысли, что открытое будет тяжелее вернуть, если это ошибка. Имя Чонгука на накладной кажется Сокджину инородным и неправильным. Он не мог заказать себе что-то для спорта. Чонгук любит скульптуру, не спорт. Отодвинув коробку от себя подальше, Сокджин быстро выходит из комнаты, не понимая, почему ему резко стало жарко. Дыхание сбивается, и он чувствует, будто бы на улице сейчас июльский зной, но никак не зима. Зачем Чонгуку спортивное снаряжение? Где он будет заниматься? Сокджин сходит с ума от волнения. Ему еще нельзя заниматься, он же не восстановился после аварии. Что на это скажет доктор Ким? Может быть, Чонгук ему не сообщил о своих намерениях? Это его в центре реабилитации надоумили заниматься спортом? Внутри Сокджина что-то лопается, пока он представляет, как Чонгук переживает паническую атаку посреди футбольного поля. Ему нельзя на спорт, это опасно, о чем думает его психотерапевт? Сокджин еле давит в себе желание написать доктору, напоминая самому себе, что Чонгук — взрослый человек. Возможно, им просто стоит поговорить об этом. Сокджин кивает сам себе.       В домашних штанах вибрирует телефон, и Сокджин машинально тянется за ним, вытаскивая из кармана: на экране горит сообщение от Хосока. Точно, Ким совсем забыл его предупредить, что они не встречаются на этих выходных, чтобы отметить день рождения старшего, потому что Сокджин едет с Чонгуком к родителям. Художнику необходимо отвлечься от постоянного стресса и подышать свежим воздухом. Да и родители Сокджина с нетерпением ждут, когда Чон снова появится у них дома: мама еще неделю назад активно интересовалась, какие блюда любит Чонгук, чтобы составить под него меню, а отец постоянно присылает ему голосовые сообщения с мыслями о том, как развлечь гостя. Это внимание вызывает у него только положительные эмоции: он даже и подумать не мог, что они примут Чонгука как родного. Щелкнув по сообщению, Сокджин быстро читает его содержимое. Конечно, речь идет про празднование. Улыбнувшись, Сокджин быстро набирает ответ и отправляет. При упоминании Чонгука Хосок присылает «о». О? Что за о? Телефон вибрирует пару раз. Сокджин чуть не падает со стула от увиденного. Хосок Передай ему, что мне очень понравилось его интервью с KBS. Я в таком восторге, что отправил его своим знакомым! TT       Интервью? Сокджин в недоумении моргает глазами. Может, Хосок имеет в виду то старое интервью до аварии? Почему он вдруг вспомнил о нем? Разве тогда оно было с телеканалом? Нахмурив брови, Сокджин быстро строчит в ответ.

Какое интервью? Ты про то, что брали до аварии?

Хосок В смысле, хён? Я про это       На экране загорается ссылка, и Сокджин кликает так быстро, что готов сломать дисплей телефона. Сначала загорается название и дата: выложено вчера. Какого черта? Может, что-то из ранее неизданного? Поставив на паузу, он идет за наушниками, что лежат около ноутбука. Почему-то сердце бешено колотится, когда он запихивает наушник в ухо и нажимает на проигрывание. Вдохнув поглубже, он перестает дышать, замирая на месте. На Чонгуке определенно тот самый свитер, в котором он ездил в город. Сокджин не может поверить своим глазам и всматривается в лицо Чона, скрытое солнцезащитными очками. Это те самые очки, которые сейчас лежат в прихожей, потому что Чон носит их постоянно, когда выходит на улицу. Сокджин не слышит первых слов, потому что стуки сердца заглушают всё, что говорит мужчина, но стоит Чонгуку открыть рот, как его голос звучит настолько громко, что у Сокджина почти льется кровь из ушей. — Здравствуйте. Я Чон Чонгук, художник, лауреат нескольких премий, — Чонгук улыбается, когда представляется, и Сокджину кажется, что он вот-вот задохнется. Этого просто не может быть. — В этом году я ослеп после аварии.       Всё вокруг внезапно останавливается на мгновение, а мир Сокджина сужается до одного интервью. Нажав паузу, он подносит кривоватые пальцы к глазам, смахивая слезинку. Почему у него сейчас чувство, будто его растоптали? Как Чонгук мог пойти на этот шаг и дать интервью журналистам? Как он может разговаривать с теми, кто не дает ему проходу под окнами? Внутри становится холодно, и Сокджина пробивает дрожь. Нет, это просто невозможно. Он щелкает трясущимися пальцами на видео и смотрит на продолжительность: пятьдесят минут. Это невозможно. Он просто не мог так поступить. Хочется выкинуть телефон, схватить себя за плечи и нырнуть поглубже в воду. Чонгук ему ничего не обещал, но почему сейчас он чувствует себя преданным? Это происходит снова. Это не в первый раз. Сокджин об этом прекрасно знает. Он помнит свои чувства, когда узнал о расследовании, когда узнал о его окончании. Но сейчас? Когда журналисты чуть не сбили его с ног? Чонгук действительно пошел на то, чтобы им все рассказать? Горло пережимает, словно его душат пальцами, и Сокджин чувствует, что почти задыхается. Он не хочет смотреть. Он правда не хочет. Но после сообщения Хосока он должен увидеть, за что тот его хвалит. Как много Чонгук рассказал? Что он сказал? Сокджина сейчас вырвет, но он не может остановить себя. Он щелкает по экрану и нажимает на воспроизведение.       Чонгук рассказывает всё, что интересует журналистов, сохраняя такое спокойствие, как будто разговор идет о погоде. Возможно, это особенность интервьюера — обстановка достаточно благожелательная, домашняя, потому что Сокджин видит, как оба мужчины в кадре расслаблены. Это невозможно. Глаза скользят по шее и рукам, но ни одна мышца не свидетельствует о том, что Чонгук хоть как-то напряжен. Голос не предает его ни на секунду: сколько дублей они отсняли, прежде чем Чонгук смог так раскрепоститься? Может, они ему что-то вкололи? Седативные препараты? Сокджин хмурит брови, внимательно наблюдая за движениями младшего, но не видит ни одного признака замедления. Он так сосредоточен на его внешнем виде, что едва ли слушает, о чем они говорят. Внезапно до Сокджина доходит, что это интервью Чонгука никто давать не заставлял. Здесь нет никакой ошибки. И в голове включают звук, позволяя сосредоточиться на содержании. Отмотав почти к началу, он бросает всякие попытки отследить что-то неестественное и прикрывает глаза, представляя, что слушает радиопередачу.       Сначала речь идет о будничных вещах, вопросы касаются жизни «до»: какой образ жизни у Чонгука был, как он отреагировал на предложение о выставке, как шла работа с кураторами и каково ему было от встречи с президентом. Ведущий знает свое дело, думает Сокджин, слушая отвлеченный разговор на тему творчества Чонгука. Он настраивает Чонгука так, будто его не интересуют самые грязные подробности произошедшего. Даже переход к аварии оказывается очень плавным и взвешенным, будто они говорят о тонких материях. Поразительно. — Должно быть, было обидно не оказаться на выставке, которую вы так долго готовили? Вы, наверное, несколько дней готовили свое выступление? — Сокджин ежится от его спокойного голоса. — Я действительно написал речь, — подтверждает Чонгук, и Сокджин распахивает глаза, вновь упираясь взглядом в лицо художника. Едва заметное движение мышцы, и Чонгук вновь возвращается к тому же выражению лица, что и раньше. Сокджин отмечает про себя, что Чонгук никогда не говорил ему о том, что у него была заготовлена речь. Он представляет, как Чонгук сочинял ее в своей комнате, лежа на кровати и набирая в телефоне. Или, может, стоял на балконе, глядя на престижный поселок? Что он чувствовал в этот момент? Было ли ему страшно, что люди будут над ним смеяться? Чувствовал ли он гордость, что так рано добился признания? Сокджин вспоминает свои впечатления от его выставки: бесконечные облака, наполнившие весь зал невообразимой легкостью. Он никогда не думал, что Чонгук сам занимался организацией. Что всё в этой галерее было организовано по его замыслу, так, как он хотел видеть эти картины. Как будто каждый человек, не зная об этом, мог заглянуть к нему в душу, открыв для себя, кто есть Чон Чонгук. — Довольно забавно, когда тратишь столько времени на что-то, что в итоге тебе совсем не пригодится. — Позвольте спросить, что вы чувствовали в тот самый момент? За несколько секунд до аварии? — Сокджин чувствует, как его ноги сводит от страха. Зачем он так? Какой толк от этих слов? Что он хочет этим добиться? — Страх. Я слегка задремал, но когда открыл глаза, меня пронзил страх. Мне стало так страшно, что я не знал, что мне делать. Это длилось всего несколько секунд, пока я не ударился головой. Дальше я просто потерял сознание, — объясняет Чонгук, он кажется таким далеким, будто бы на другой планете. — Что вы чувствовали, когда очнулись? — Сокджин кипит от каждого вопроса. Что может чувствовать человек, оставшись без зрения и близких? Как можно так себя вести? — Первая мысль была, что я сплю. Что всё это просто кошмар. Я не знаю, сколько раз я пытался проснуться, но у меня не получалось, — тихо говорит Чонгук, и Сокджин чувствует, как к глазам подступают слезы. — Как там говорят про пять стадий принятия? Я долго не верил в смерть Джонхёна. Это было похоже на розыгрыш, шутку. Не знаю. В какой-то момент я просто жалел, что остался в живых.       Сокджин ставит на паузу, чтобы постараться остановить слезы. Задрав голову повыше, он искренне надеется, что слезы потекут в обратном направлении, вернувшись в глаза. Он не может этого слышать, слишком больно переживать это снова, зная Чонгука близко. Наверное, его слова мало кого растрогают, но Сокджина трясет от слез, пока он думает, каким потерянным чувствовал себя младший. Это было еще до того, как в его палате появился Сокджин, когда он ходил по его выставке, решая, достоин ли художник его помощи, сам Чонгук искренне надеялся, что завтра не проснется. Сокджин чувствует, будто на него вылили ушат помоев. Он не заслуживает сейчас быть здесь, он не достоин ему помогать, он не может ничего сделать правильно. Что с ним не так? Почему он делает только хуже? — Наверное, вам было очень тяжело. Как вы восприняли потерю зрения? — Как наказание? Не знаю. Иногда я думаю, что это благословение — не видеть сочувствующих глаз, неловких улыбок. В чем-то есть плюсы. Привыкать было сложно, я не могу сказать, что привык до сих пор. Я всегда наблюдал, использовал свои глаза для работы. — Вам было страшно, что вы останетесь без работы? — Да. И не только. Я не понимал, как я дальше буду жить. Мне кажется, что мы мало задумываемся о том, как живут люди с ограничениями здоровья. Мы принимаем всё, что у нас есть, как должное. Только потеряв зрение, я осознал, что сотни тысяч людей живут каждый день не так, как мы с вами привыкли. И хуже всего было то, что я никогда о них сам не думал. Мне стало так мерзко от себя самого. Это странно, понимаете? Мы живем в одном социуме, но кажется, что их вычеркнули отовсюду. Пожалуй, единственное, когда мы ими восхищаемся, — на паралимпиаде. В остальное время мы стыдливо прячем глаза. Я никогда не думал, что столкнусь с тем же. — Когда началось расследование? — Да. Несмотря на советы психотерапевта, я регулярно проверяю интернет. Тяжело смириться с тем, что ты больше никому не нужен, когда еще вчера тебя показывали по телевизору. Больше всего меня удивило, что были люди, которые написали, что это кара за мои грехи. Мы никогда не отличались состраданием, я это понимаю. Но знаете, что хуже всего? Бороться с депрессивным состоянием и посттравматическим стрессовым расстройством, а потом узнавать, что в интернете все считают, что ты получил по заслугам. И эти люди вчера покупали с тобой журналы. Неужели такие мысли проскакивают у людей, когда они встречают незнакомого человека на улице? Он, должно быть, это заслужил. Заслужил чем? Это выше моего понимания. Люди не думают, что они пишут. И от этого еще хуже. — Да, согласен с вами. Как вы отнеслись к началу расследования? — Сокджин хочет плюнуть ему в лицо. — Я чувствовал себя неважно в течение нескольких недель. Терапия — дело очень небыстрое, разные мысли лезут в голову, бывают хорошие периоды, а бывают ужасные. Больше всего на свете мне хотелось притвориться, будто бы ничего не произошло. Словно не было ни аварии, ни моей прошлой жизни, ничего. Мой врач говорит, что это защитная реакция, чтобы не сойти с ума. Мне нравится представлять, что я никогда не был известным. Поэтому новость повергла меня в ужас. Представьте, что кто-то нанес вам рану, она зажила, а потом он снова лезет туда ножом и раздирает ее. Вам нужно снова ждать, пока она заживет. Я чувствовал что-то похожее. Словно кто-то залез в эту часть моей жизни и навел там бардак. Я думаю, вы знаете, что очень тяжело терять близких. Во мне словно возникла огромная дыра, которую ничем не заполнить. В какой-то момент я чувствовал только пустоту, больше ничего. И вот когда моя дыра постепенно начинает затягиваться, начинается расследование. — Вам ведь пришлось давать показания? Это было тяжело? — Ужасно тяжело. Не было еще ни дня, чтобы мне не снилась авария. Я не могу вырваться из этого бесконечного круга сожаления. Меня успокаивало только одно: так надо. Мне надо про это рассказать, потому что иначе расскажут совсем не то, что произошло на самом деле. Именно по этой причине я все же решил пойти на интервью. Я не хочу, чтобы люди додумывали. — Теперь, когда подозрения с вас сняты, что вы чувствуете? — Пустоту, — тихо выдыхает Чонгук, и у Сокджина разбивается сердце. Он так хочет обнять Чонгука. — Знаете, будто бы надоевшую игрушку выкинули на мороз. Публика вдоволь порезвилась, перемыв мне кости и окрестив преступником, а теперь меня немного пожалеют, пока не станет совсем скучно. А потом забудут. И от этого остается только одно — пустота. Если бы это могло вернуть мне Джонхёна, я бы сам строчил бы комментарии, но в конечном счете неважно, сколько раз перемыть мне кости, он не вернется. И от этого на душе тяжело. — Вы привыкаете к вашей новой жизни? — решает сменить тему ведущий. Сокджин скрипит зубами от возмущения. Он серьезно не реагирует ни на одно слово Чонгука. — А у меня есть выбор? — улыбается Чонгук. — Знаете, ребенка можно научить плавать двумя способами — от берега или выбросить на середину озера. Я в той ситуации, когда если не поплывешь, то утонешь. Воспринимайте это так. Но как видите, я все еще на плаву. Разве это не чудесно? Сегодня я доехал до вас самостоятельно. Будем считать, что я двигаюсь в верном направлении. — Вы большой молодец, Чонгук-щи. Можете что-то посоветовать тем, кто вас смотрит? Дать какое-нибудь напутствие? — Не хочу выглядеть старым мудрецом, но цените каждое мгновение своей жизни и дорожите своими близкими. Ну и, конечно, давайте сохранять сострадание к людям вокруг, сейчас я начинаю понимать, насколько это важно.       Слезы льются ручьем, и Сокджин не понимает, почему он плачет. В словах Чонгука столько боли, что у него самого разбивается сердце от одной только мысли, что всё это постоянно прокручивается в голове младшего. Наверное, это объясняет, почему Чонгук не хотел делиться новостями про расследование, ему физически больно от того, что его заставляют переживать. Сокджин не должен на него злиться, но внутри себя он чувствует, что это неправильно. Чонгук не должен держать всё в себе. Разве они не ближе друг другу, чем обычные люди с улицы? Почему он держит всё в себе, не раскрывая причин? Может, он не хочет доверять Сокджину?       В душе он чувствует, что если бы Чонгук сказал, что он идет на интервью, Сокджин бы ему воспрепятствовал. Не запретил бы, но постарался бы помешать. Еще слишком рано рассказывать о своих чувствах. Еще ничего не пережито.       На экране перед ним сидит совершенно другой человек — уверенный в себе, спокойный, умеющий говорить о своих проблемах. Сокджин осознает, что единственный, кто боится этого интервью, — он сам. Чонгуку не было страшно. Страшно здесь только ему. И от осознания его прошибает током. Чонгук изменился за несколько месяцев, он уже не беззащитный парень, за которым нужно следить. Сокджин здесь закончил. Он оттягивал этот момент очень долго. Они договаривались на два месяца, но прошло уже четыре. Сокджин боялся посмотреть правде в глаза, но на самом деле он больше не нужен художнику. Если завтра Чонгук проснется один, он легко сможет сделать себе завтрак. Будь он Сокджином на пять лет моложе, он бы уже давно закончил реабилитацию. Но сейчас он медлит. И он сам прекрасно понимает почему. Что будет с их отношениями, если Сокджин съедет? Не закончится ли это тем, что Чонгук просто покончит с собой? Никогда не знаешь, что у человека в голове. Еще страшнее, что Чонгуку не нужен Сокджин. Ему тяжело самому себе в этом признаться. Но вдруг этот самый Чонгук с интервью просто закроет эту дверь и будет жить дальше, оставив Сокджина позади?       Внутри скребутся кошки. Сокджин хочет это с кем-то обсудить, понять для себя, прав ли он. Однако звонить Сокджину некому. Несмотря на то, что Хосок начал разговор о Чонгуке первым, Сокджин чувствует свою вину всякий раз, когда говорит о младшем. Он никогда не спрашивает, как дела у самого Хосока. Друг из него отвратительный. Он не заслуживает того, чтобы Чон Хосок выслушивал его опасения. Хосоку нужны друзья получше. Слезы льются градом, и Сокджин обнимает себя руками, не зная, куда деться. Он не нужен больше Чонгуку. Это Чонгук нужен ему. Ему срочно нужно с кем-нибудь поговорить, иначе он сойдет с ума. Дрожащими руками он набирает номер того, кто всегда был на его стороне, — мамы. Пока из трубки идут длинные гудки, Сокджин глотает слезы, стараясь перестать рыдать. Он не хочет, чтобы мама слышала его таким: разбитым и расстроенным. — Алло, Сокджинни? — обеспокоенно отвечает мама, и Сокджин почти давится от слез, стараясь не всхлипывать. Сейчас еще она будет волноваться из-за него. Только этого не хватало. — Что случилось? Почему ты плачешь? Что-то с Чонгуком? — С ним всё хорошо, — выдавливает он, подавляя рыдания. Пусть его и обнаружили, но надо хотя бы попытаться сделать вид, что все в порядке. — В чем дело, мой хороший? — ее голос дрожит, и Сокджин ненавидит себя за то, что не может решать свои проблемы в одиночестве. — Я не знаю. Я не знаю, что мне делать, мам. Я запутался, — лепечет он, надеясь, что Чонгук не выйдет сейчас из своей мастерской, застав его в таком виде. Нельзя показывать ему эту сторону. — Я думаю, я больше не нужен ему. Но я боюсь его оставлять. — Потому что с ним может что-то случиться? Или потому что ты привязался к Чонгуку? — Сокджин качает головой на ее слова. Чего он боится? Наверное, того, что ему придется вести эту жизнь, живя с самим собой. Он бежит от себя уже несколько лет, прячась в чужих квартирах и не находя времени на то, чтобы лишний раз посвятить себя своим хобби. Сокджин боится остаться один. — Я боюсь, что буду ему не нужен. Совсем. Словно меня никогда не было в его жизни. Как это было всегда, — шепчет Сокджин, чувствуя невыносимую боль от слез. Кажется, его глаза были настолько сухими эти несколько месяцев, что сейчас ему физически больно плакать. Так не может продолжаться. — Чонгук очень ценит тебя, Сокджинни. Тебе не о чем переживать, милый. — Я в этом не очень уверен. Он почти ничего мне не говорит. Он много для меня значит, мам, понимаешь? — Сокджин пытается представить себе жизнь без Чонгука. Это слишком. Кажется, он очень любит Чонгука. Слишком сильно, чтобы сейчас его отпустить. — Хорошо. Я понимаю. Но меня беспокоит, что ты растворяешься в своей помощи. Я знаю, что Чонгук для тебя много значит, я слышала твой разговор с Хосоком, когда мы были на кладбище. Ты и сам понимаешь, что запутался. Послушай, я очень тебя люблю. И поэтому мне не очень нравится, что ты столько времени посвящаешь другим. Мы с папой переживаем за тебя. Мне кажется, твое желание быть нужным для кого-то становится чем-то нездоровым. Не обижайся на меня, но я думаю, что ты сам не свой. Не стоило вовлекать тебя в помощь папе, потому что теперь ты зациклился на этом.       Сокджина трясет. Он не зациклился, он просто хочет, чтобы как можно людей ощутили его поддержку. Это не зациклиться. Он не может останавливаться, пока всем вокруг нужна его помощь. Это невозможно. Если бы он не пришел, то Чонгук мог покончить с собой. Он не может позволять себе передышку. Он не может оставить эту работу. В голове мелькает Чеён. Нет, что бы он ни сделал, она бы все равно умерла, но он подарил ей несколько месяцев жизни. Ему нельзя остановить свою поддержку. — Ты слышишь меня? Сокджин-а, пожалуйста, перестань плакать, — взывает к нему мама, но он не может и слова сказать, словно его лишили дара речи. Нет, она не права. Всё, что с Чонгуком, — по-настоящему. Он не находит слов и через минуту, и через две. Не зная, что сказать, Сокджин в бессилии кладет трубку. На удивление, мама не перезванивает. Кажется, она понимает, что ему нужно время побыть одному. Хотя он совсем не хочет оставаться один. Вытерев слезы тыльной стороной руки, Сокджин смотрит в свое отражение на телефоне. Опухшее от слез лицо пугает своим видом, и все же он не может удержаться: ноги сами несут его к мастерской, руки тянутся к ручке двери, и он дергает ее на себя, не решаясь войти внутрь. Чонгук не оборачивается, но Сокджин знает, что его приход не остался незамеченным. «Не стой на проходе, хён, продует». Сокджин улыбается.

***

      Декабрь врывается в город неожиданно. Несмотря на то, что зима в Сеуле мягкая, Чонгук чувствует себя по-особенному именно в начале месяца. Он гордится собой: два сезона уже позади, воздух становится холодным, и он вдыхает его, стоя около открытого окна. До дня рождения Сокджина остается всего ничего, и Чонгук очень надеется, что новостной канал его не обманет: билеты для старшего должны быть особенным подарком, который поразит его до глубины души. Может, они пойдут вместе, разделить этот момент с Сокджином будет стоить всех его усилий на протяжении этого периода. Почему-то от одной только мысли становится радостно на душе.       В шкафу лежит новенькая форма для тхэквондо, пришедшая из интернет-магазина. Чонгук втайне тут же ее померил, надеясь, что выглядит в ней устрашающе. Ему очень хочется начать заниматься чем-то спортивным, потому что от долгого сидения за столом в одной позе у него начинает болеть шея. Никогда еще он не чувствовал такого эффекта от сидячей работы: как жаль, что он не может заниматься пилатесом самостоятельно, со спиной надо точно что-то решать.       Зимний ветер приносит с собой хорошие вести: ему снова звонят из галереи. Наверное, на них благоприятно действует интервью, иначе как объяснить тот факт, что они снова готовы обсуждать выставку спустя несколько дней после их последнего разговора. Что же, думает Чонгук, это ему на руку: можно попросить повышение его гонорара. — Чонгук-щи, здравствуйте! Видела ваше интервью, огромное спасибо! Думаю, теперь интерес к выставке будет колоссальный, — бодро заявляет куратор на другом конце провода, и Чонгук лишь прячет улыбку. Спасибо на хлеб не намажешь, так ведь говорят? — Ну, может, обсудим повышение гонорара? — решает он взять быка за рога. Ему больше нечего бояться. Сейчас он диктует правила. — Это само собой, я за этим и звоню. Давайте поднимем вашу долю до 50% от продажи каждого билета? — Чонгук сияет. Наконец-то, что-то налаживается. — Договорились, — подтверждает Чонгук. Так им. — Вы же придете на открытие? Все очень хотят вас видеть. — Конечно, готов выступить с вдохновляющей речью, — улыбается он, представляя, как зал будет аплодировать ему стоя. Он чувствует небольшой душевный подъем от того, что его хотят видеть именно таким, какой он есть. Пускай в этом есть доля лукизма, он все же не может больше закрываться от людей. Он может рассказать о том, что закладывал в свое творчество, объяснить свое видение мира. В сущности у него вновь появляется возможность говорить с обществом своим особым способом. — Прекрасно, мы все очень будем ждать. Еще пару вопросов, Чонгук-щи. Как вы считаете, может, нам стоит расширить коллекцию мерча, который мы готовили к прошлой выставке? Может, сделать чехлы для телефона с вашими картинами? — Конечно, давайте расширим коллекцию. Я еще думал о том, что можно напечатать на кружке пару картин. Кажется, сейчас стало популярно делать дизайнерские кружки для кофе, — рассуждает Чонгук, кивая сам себе. Он впервые чувствует себя так, словно не было аварии. На секунду возвращается то фантомное ощущение, будто он сам хозяин своей жизни, который может решать свои проблемы самостоятельно. — Согласна с вами, мы утвердим эскизы и пришлем вам, — говорит она и внезапно осекается. Чонгук тут же мрачнеет, прикусывая губу. Точно. — Ой, извините, я… — Нет, не извиняйтесь, — пытается сгладить неловкую паузу Чонгук, глубоко вдыхая воздух. Ему надо как-то жить с тем, что он больше не видит. Слон находится в комнате, и каждый знает об этом, но никто не говорит о нем вслух. — Давайте попробуем сделать так: вы отправите мне подробное описание, как вы предлагаете обрезать картину, чтобы я примерно понимал, какой у вас макет. Придется чуть поднапрячься, но нам же надо с вами как-то выстраивать взаимодействие. В конце концов, я не могу кому-то другому доверять утверждение эскизов. Это мои картины.       Чонгук врет. Конечно, он может попросить Сокджина. Тот, наверное, ему даже не откажет в этом деле, но ему не хочется превращать Ким Сокджина в своего агента или глаза. Он не должен нянчиться с Чонгуком и брать на себя все дела и обязанности. В конце концов, Чонгук может решить сам, что он хочет разместить на кружке. Он достаточно хорошо знает свои работы, и ему не составит труда представить то, что он видел сотни тысяч раз. Чонгук чуть улыбается: Сокджина надо немного разгрузить, он слишком много берет на себя задач. Покупка продуктов, обслуживание автомобилей, работа с почтой — всё остается на нем, несмотря на его обещания о том, что Чонгук будет заниматься этим самостоятельно. Он почти перестал настаивать на том, чтобы Чон ходил с ним в магазин, взяв это на себя. Чонгук качнул головой. Немного странно, что Сокджин перестал его заставлять что-то делать. Может, такая методика? — Да, хорошо, Чонгук-щи. Скажите, а вы пришлете свои скульптуры? — уточняет девушка, и Чонгук чувствует, что его словно окатило холодной водой. Откуда она знает про скульптуры? Он никогда никому о них не говорил. — Простите? Какие скульптуры? — уточняет он, испытывая легкую панику от ее слов. Нет, она не может о них знать. Это невозможно. Он никогда не упоминал их ни на интервью, ни где-то в разговоре с галереей. Он слишком не уверен в этом своем занятии, чтобы рассказывать о нем всему миру. Не сейчас, когда он только начал. — А, извините за любопытство. Я просто слышала от подруги, что ваши работы попали на конкурс скульптур. Все были так удивлены вашим талантом, что даже присудили вам первое место. Сам конкурс был закрытым, но моя подруга, которая там работает, не могла не поделиться после интервью, что вы нашли себя в новом деле. Извините за то, что лезу, — лепечет она, и Чонгук едва поспевает за ее мыслями. Закрытый конкурс? Его скульптуры? Первое место? Должно быть, это либо какое-то совпадение, наверное, какой-то другой Чон Чонгук отправил свои скульптуры, а его по ошибке приняли за него, либо какой-то розыгрыш… Может, какой-то скульптор решил прославиться, поэтому назвался его именем и отправил свои скульптуры, надеясь урвать кусочек славы. Чонгук чувствует, что его голова просто трещит по швам. Нет, он не понимает, как такое могло произойти. Всё выглядит слишком комично. — Слушайте, но я ничего не отправлял, — неуверенно замечает он, не зная, стоит ли выдавать свои сомнения, что кто-то другой наживается на его имени. — Я действительно пробую для себя что-то, но у меня даже в мыслях не было отправлять свои работы куда-то, тем более на конкурс. — Да? Подруга говорила, что заявка была от другого человека, но я подумала, что это вы просто попросили вашего знакомого. Не знаю, возможно, я что-то перепутала. Там, кажется, было яблоко. Такое идеально ровное с черенком. Во всяком случае, это то, что она мне описала, — задумчиво размышляет его собеседница. Чонгук лишь приподнимает брови. Возможно ли, что кто-то действительно тоже сделал яблоко? Заявка от другого человека… Подумать дальше он не успевает, потому что девушка внезапно охает: — Боже, зря я вам сказала, Чонгук-щи, наверное, ее могут уволить за то, что она мне растрепала. Пожалуйста, давайте об этом забудем. Этого разговора не было. В смысле не всего, только последней части, наш уговор про гонорар и мерч в силе. Не буду вас больше отвлекать, извините, всего доброго.       Чонгук не успевает ответить, как в ответ звучат лишь короткие гудки. Какого черта только что было? Чонгук машинально вытирает о свои домашние штаны потную ладонь. Вся радость от поднявшегося гонорара внезапно улетучивается, оставляя только сомнение и вопросы. Так кто все же указал его имя? Стечение обстоятельств, что его тезка решил лепить яблоко, злой рок, что кто-то выдал себя за него? Может, кто-то следит за его домом, установив здесь камеры? Как они узнали про яблоко? Почему именно оно? Чонгук в непонимании касается виска и больно оттягивает его в сторону, чуть накручивая на палец. Неужели за ним действительно следят? Внезапно его накрывает дискомфорт, вызывая жгучее волнение и легкий испуг. Наверное, так ощущают себя герои фильмов ужасов, когда кто-то стоит за их спиной. Нет, этого не может быть. Возможно, ему просто стоит обсудить эту ситуацию с Сокджином.       Выйдя из мастерской, он ловко преодолевает расстояние до гостиной. Диван скрипит, и Чонгук с большой уверенностью может сказать, что это Ким спускает ноги со стола, чтобы Чонгук не задел их, пролезая. Однако именно в этот момент ему хочется остаться стоять на месте, застыть, слиться с комнатой. Чонгук замирает и решает просто спросить. — Сокджин-хён, ты не замечал дома ничего странного? — начинает Чонгук, сам сомневаясь в своих словах. Неужели он предполагает, что Ким Сокджин, самый дорогой человек, который засыпает в его постели, может установить дома камеры. Качнув головой, он неуверенно машет рукой и произносит: — Забудь, это полный бред. — Чонгук-а, подожди, — внезапно раздается голос Сокджина, и несмотря на осознание, что у него точно паранойя, Чонгук все равно прирастает к полу, не в силах сдвинуться с места. — Тебя что-то беспокоит? Ты можешь мне рассказать. — Это звучит довольно глупо, но у нас по дому не развешаны камеры? — неуверенно отвечает Чонгук, сам морщась от своих слов. Боже, как он мог в это поверить. Наверное, ему надо было поменьше смотреть сериалов про шпионов. — Видишь, говорил же, это бред. — Камер нет, — подтверждает Сокджин, и Чонгук лишь кивает в ответ, надеясь, что старший не сводит с него глаз. Кровь приливает к щекам, и он снова хочет уйти, но не знает, как скрыться так, чтобы не вызвать беспокойства старшего. Зря он начал этот разговор, опять повелся на какой-то бред, снова навязчивые мысли лезут в голову. Чонгук хватает себя пальцами за ткань брюк. — Если что-то не так, то расскажи, правда. Я не хочу, чтобы ты все держал в себе, Чонгук. — Ладно, я просто… — Чонгук трясет головой. Сделав шаг вперед, он аккуратно уточняет: — Можно я сяду?       Сокджин поспешно двигается, скрипя диваном, и Чонгук, сделав два шага, усаживается на освободившуюся сторону. Несмотря на поддержку со стороны Сокджина, Чонгук не чувствует в себе сил, чтобы повернуться к нему лицом, оставаясь в том же положении. Он просто не хочет, чтобы Сокджин видел его лицо, когда он будет говорить всё это вслух. — В общем, недавно мне позвонили из картинной галереи. Сказали, что хотят отправить мою летнюю выставку по городам Кореи. Я согласился. Они пообещали очень скромный гонорар, но так как я не даю им новых работ, это вполне себе нормальные условия. Поскольку еще непонятно, не отменят ли они ее в последний момент, я не говорил тебе, чтобы потом не расстраивать, если она отменится. Но вот сегодня произошло что-то странное. Мне позвонили кураторы и между делом спросили, буду ли я отправлять туда свои скульптуры.       Чонгук осекается и замолкает. Он снова недоговаривает Сокджину про интервью. В глубине души Чонгук убеждает себя в том, что это чтобы не испортить сюрприз. Сокджин молчит, и Чонгук принимает это за знак, что ему стоит продолжить. — Я не понял, откуда она вдруг взяла про мои скульптуры. Я никому ничего не говорил. Так странно, хён. Я решил спросить, и она сказала, будто бы ее подруга на конкурсе скульптур получила работы Чон Чонгука. Я был уверен, что это или шутка, или совпадение, но, хён, они говорили про яблоко. Про мое яблоко, хён. Я не понимаю. Сказали, что кто-то другой отправил. Но кто мог? Может, кто-то узнал, что я его делаю, и теперь надо мной издевается? Хотя яблоко — обычная штука, до этого может додуматься абсолютно каждый. Ведь так? — Чонгук понимает, что выходит сумбурно, но его одолевает столько эмоций, что он не в силах себя остановить. Он просто не понимает, как это возможно. И ведь именно сейчас, когда он почти встал на ноги, кто-то снова ударяет его больнее. — Это я отправил, Чонгук-а, — тихо отвечает Сокджин, и у Чонгука ухает сердце в пятки. Внезапно руки тяжелеют, и он чувствует, что становится тяжелым камнем, застывшим на месте. — Так что ошибки быть не может. Никто за тобой не следит. Извини, если напугал.       Несколько секунд Чонгук моргает, стараясь сбросить пелену с глаз. Почему-то именно сейчас кажется, что он протрезвел окончательно и может прозреть в любую секунду. Как будто туман рассеялся, и он вот-вот столкнется с Сокджином лицом к лицу. Однако ни через десять, ни через двадцать секунд зрение возвращается. Тогда Чонгук, не поворачивая головы, поджимает губы. — Зачем? — только и вырывается у него. Как можно отправить его неумелое яблоко на какой-то конкурс под его именем? Он, должно быть, выжил из ума. Раздражение подкатывает волнами, и Чонгук не может прийти в себя. — Зачем ты это сделал, хён? Я тебя об этом просил?       Последние слова звучат настолько холодными, что Чонгук сам удивляется своему тону. Но сейчас злость заполняет его изнутри, не давая опомниться. — Ответь! Зачем? — кричит он и вскакивает с дивана. — Зачем нужно было это делать? Я же тебя не просил! Ты знаешь, как много значит в этом мире имя? Ты можешь себе представить, что будет, если мою скульптуру посчитают бездарной? Ты можешь представить, сколько будет статей в интернете, что Чон Чонгук — бездарный инвалид, который выезжает на своем имени? Ты представляешь, что это конец моей карьере? Ты хоть о чем-то из этого думал, когда писал мое имя? — Чонгук, я просто хотел тебя подбодрить, — голос Сокджина звучит немного испуганно и жалобно, но Чонгук подавляет в себе всякое сочувствие. Нельзя хотеть подбодрить человека и сломать ему всю карьеру. Так не бывает. — Ты очень старался, и мне хотелось, чтобы у тебя была маленькая победа. Тем более конкурс был закрытый. Никто бы не узнал. — А вот узнал, хён! Узнал! Об этом знают в Национальной галерее. Ты понимаешь, что завтра это может быть уже во всех заголовках? Ну как, подбодрил? Здорово вышло, да? — Чонгука трясет от злости, и будь он зрячим, он, наверное бы, пихнул бы стол или пнул бы диван, но он стоит в исступлении, сжимая пальцы в кулаки. — Я не понимаю, хён, почему ты не посоветовался со мной? Это мои работы. Не твои. Как ты мог принять это решение без меня? — Я знал, что ты не захочешь, — шепчет в ответ старший, и Чонгук окончательно взрывается. — Да, я не захочу! Потому что это мусор. Шлак. Мои работы даже в школе засмеют. Ты думаешь, что это уровень мировой звезды? Я не понимаю, хён. Я сначала должен сотворить шедевр, прежде чем мир увидит его. На кону моя репутация! — Но как ты планируешь зарабатывать деньги, если не будешь продвигать свои скульптуры, Чонгук? — уточняет Сокджин. Чонгук больно хрустит суставом руки. — Найду уж как, об этом не беспокойся. Не надо пытаться играть в моего агента по пиару, — злобно отвечает он, чувствуя, что ему все труднее дышать. — Будешь ходить по шоу, раздавать интервью тем, кто тебя под окнами толкает? Может, еще и ударить себя дашь для картинки получше? — Наверное, было бы проще, если бы Сокджин сказал это безразлично. Но Чонгук чувствует в его голосе столько боли. Откуда он узнал про интервью? — Ты за мной следишь? Ты думаешь, что я не могу ничего? Я для тебя просто плюшевая игрушка? — Боже, Чонгук, нет. Хотя, наверное, стоило бы, потому что ты за моей спиной ходишь к этим журналистам и мило с ними беседуешь. Почему ты врешь? — Я должен отчитываться за свои действия перед тобой? Я самостоятельный человек, Сокджин, — Чонгук снова позволяет себе дерзость, опуская «хён». — Я могу о себе позаботиться. Кто сказал, что я дам себя в обиду? — Но ты же... — Чонгук не дает ему договорить. — Кто? Инвалид? Скажи это вслух, хён. Ты поэтому меня тащишь на себе, словно я балласт? Мне кажется, что у нас были другие условия нашего договора. Ты обещал, что будешь относиться ко мне на равных и не будешь меня опекать. Ты обещал, что за два месяца поможешь мне вести самостоятельную жизнь. Это было летом, хён. Ты заигрался в няньку? Я думал, что мы на равных. Кажется, я ошибся? — выплевывает Чонгук. — Нет, я не играю в няньку. Я просто… — Чонгук жалеет, что не может пронзить его взглядом. — Я люблю тебя, Чонгук-а. Я боюсь тебя потерять.       От признания заходится сердце, но Чонгук давит в себе последнюю жалость. Сокджин не изменится. Он просто не хочет, чтобы Чонгук принимал решения. Он хочет спрятать Чонгука дома ото всех. Он перестал настаивать на прогулках, он перестал таскать его регулярно за продуктами и зовет лишь изредка. Доктор Ким прав. Сокджин мешает ему выздороветь. Сокджин не дает ему вернуться к нормальной жизни. Им нужно прекратить эти отношения, потому что они душат их изнутри. — Мне не нужна больше твоя помощь, хён, — Чонгук говорит нарочито жестко, надеясь, что его не выдаст его гулко стучащее сердце. — Я справлюсь без тебя. Нам нужно расстаться. И разъехаться. Я думаю, что мы только делаем друг другу еще больнее, чем уже есть. — Чонгук, я… — Сокджин пытается что-то сказать, даже цепляется рукой за его штанину, но Чонгук лишь дергает ногой, сбрасывая такие любимые кривые пальцы. — Пожалуйста, оставь меня одного.

***

      Сидя в мастерской, Чонгук прислушивается к тому, как Сокджин пакует вещи. Несмотря на то, что он всё это затеял, он не находит в себе сил, когда Сокджин кричит ему, что уезжает. Чонгук не сдвигается с места, когда хлопает входная дверь. Он не сразу осознает, что остался один. И когда Чонгук в глухой тишине замешивает глину для бюста, по его щекам текут ручьем слезы.