Поберегись!

- Па-а-а-аберегись! Даже не обернувшись на источник звука, Джильда инстинктивно пригнулась. Вовремя, надо сказать: над головой просвистел огромный деревянный ящик, да с такой скоростью, что чуть не отхватил пучок жестких черных волос с макушки разбойницы. Кого-кого? Разбойницы? Погодите-ка. Джильда нахмурилась и почесала затылок. Да, правильно, разбойницы. Во всяком случае, вид ее это абсолютно оправдывал. Чего стоит одна драная тельняшка, ловко стянутая с какого-то пьяного матроса, пока в кабаке летел пух и прах от мутузящих друг друга мужиков. И нечего тут морщиться. Голышом ходить куда неприятнее, особенно если ты женщина. К слову, о женщинах: у Джильды на этот счет заморочек не было. Чего не скажешь про уличных зевак: при виде по пояс голой дамочки в одних лишь холщовых портках многие тут же вытаращивали глаза, становились посредине улицы и голосили, призывая на помощь стражу. После того, как ее несколько раз загребли в каталажку хитро косящиеся на нее блюстители порядка, Джильда, плюясь и ругаясь, наконец решила раздобыть себе какую-нибудь тряпочку “на прикрыться”. Тряпочка, как уже было сказано, благополучно раздобылась. После этого перед Джильдой встала дилемма, заключающаяся в “что б пожрать” и “кого б обчистить”. В этих двух вечных вопросах заключалась вся ее жизненная философия. И, надо сказать, Джильде это было совершенно по душе, потому что в жизни ее, несмотря на всю простоту ее стиля, таилось невероятное многообразие. Многообразие заключалось в разных уровнях понятий. Скажем, “пожрать” начиналось от банального “поймать тощего голубя под крышей местного сарая” до усложненного “спрятавшись в грузовом отсеке торгового корабля, рвануть в соседнюю страну, и там, припугнув ножом жирного хозяина местной таверны, набиться от пуза местными деликатесами”. То же и с “обчистить” - фантазия у Джильды была неисчерпаема. Повздыхав и пожаловавшись на нелегкую, Джильда решила направиться туда, куда она направлялась в таких случаях - в порт. Здесь, в этой обители пронырливых купцов, тухлой рыбы и безразмерных ящиков, можно было в одинаковой степени удовлетворить обе немудреные потребности. После того, как над ее макушкой пронесся ящик (наверняка набитый снедью), Джильда уперла руки в бока и задумчиво проводила его взглядом, наблюдая, как тот приземляется на борт новенького купеческого корабля, нос которого украшала чересчур пышногрудая деревянная русалка. “Идтить или не идтить?” - Джильда хрустнула пальцами рук. Раздумье было недолгим: из трюма корабля показался разнаряженный вельможа, ослепляя Джильду многообразием перстней на толстых пальцах. “Идтить”, - Джильда ухмыльнулась, повела широкими плечами и, воровато оглянувшись, ловко скрылась между грудой пахнущих рыбой ящиков. *** - Эй, Селедка, итить тебя кочергой! А ну, подобрал свои культяпоны! Чего раскукыбрился тута, а, блохастый? “Селедка” - худощавый парнишка с жидкой каштановой бороденкой и копной спутанных волос того же цвета - лениво поднялся с нагретого им места на палубе. - Чего орешь, Ларк? - парень по-панибратски хлопнул по плечу краснорожего, словно спелый томат, боцмана, готового лопнуть от злости, и тут же схлопотал от вышеупомянутуого медвежью оплеуху. - Для тебя “сэр боцман”, салака слабосольная! - рявкнул тот и схватил паренька за бородку огромной лапищей. - Марш на ют! Юноша аккуратно отцепил от себя боцмановы ручищи, пригладил бородку и успокаивающе поднял руки, делая несколько шагов назад: - Так салака или селедка?.. - полюбопытствовал он. Ларк побагровел еще сильнее. - Все-все. Понял, понял, не дурак. Уже иду. Да не переживай ты так, Ларк. Раз каппиляры лопаются, то так и до инфаркта миокарда недалеко, любезный, - с этими словами "салака" козырнул тощей ладошкой и, вскидывая длинные кузнечьи ноги, слинял в неизвестном направлении. Боцман стоял на палубе еще несколько минут, недоумевающе хлопая глазами и пытаясь переварить фразу “инфаркт миокарда”. Придя к выводу, что его только что обложили витиеватыми ругательствами, Ларк бессильно хряпнул кулаком по борту и направился в сторону рулевого, тихо бормоча: - Вот наберут же... умные, тоже мне... Никакого уважения к старшим, прости Орис Всевидящий, никакого. Селедки, одним словом, селедки... *** Джильда, притаившаяся за одним из грузов, взбила под спиной солому и устроилась поудобнее. Судя по тому, что ей довелось услышать, пока она висела за бортом точно напротив рулевого, они плывут в Карнад. А до Карнада путь явно неблизкий. Дня четыре, не меньше. Ничего, зато вот в Карнаде она как следует покутит на цепочки и колечки, честно уведенные у жирненького вельможи. Внезапно насторожившись, она проводила глазами толстого мужика, что-то бормочущего себе под нос и направлявшегося в противоположную от Джильды сторону. Через некоторое время, убедившись, что тот исчез где-то за трюмом, Джильда опять расслабилась. Оглянувшись еще раз и уверившись в своей безопасности, Джильда спрятала нож в ножны, прикрепленные к крепкому мускулистому бедру. Широко зевнув, она вольготно развалилась, расставив ноги. “Если ты не жрешь, значит, ты грабишь. Если ты не грабишь, значит, ты спишь”, - и Джильда, довольная своей несокрушимой логикой, прикрыла глаза. *** - Эй, Селедка! Кратт быстро шел между ящиков, недовольно пиная воздух. - Это ж надо! Селедка! - тихо негодовал он себе под нос. - Ну конечно. Этому просленному мозгу не осознать всех преимуществ стройности и сметливой юности. Кратт не считал себя одним из “этих варваров”, как он называл совершенно идиотский экипаж совершенно идиотской грузовой бригантины с совершенно идиотским названием “Медный Сребреник”. Кратт был человеком искусства, художником перевоплощений. подлинным мастером “художественного тыринга”, а также непревзойденным аферистом всея наместничества Седовитского. Поэтому Кратт здесь, среди этих дуболомов, чувствовал себя крайне неуютно. Того и гляди, сломают. Физическая сила искусства не понимает и понимать не хочет. На “Медном Сребренике” Кратт оказался совершенно случайно. Ну, во всяком случае, так хотелось верить его капитану. Просто случайно оказавшись под рукой в нужный момент, когда один из матросов случайно выпал за борт на камни, отскребая морских желудей с носа, Кратт получил для себя заветное место на судне. Именно заветное. Потому что в Карнад ему надо было очень срочно. Кратт собирался жениться. В Седовите, в порту которого стоял корабль, последнее время было неспокойно. Новый городской наместник с поручения короля творил черт-те-что, обложив неимоверными налогами честной люд, и в низах общества уже началось недурное волнение. Кратт же, отличавшийся редким умением чуять неприятности, пока они только начинают испускать запашок, решил перебраться в соседнее наместничество, дабы обеспечить себе любимому жизнь спокойную и безбедную. Безбедную. При этом слове Кратт расплылся в широченной улыбке, да так, что бороденка встала торчком. Невеста его, Ролиса, была, мягко говоря, очень полной женшиной бальзаковского возраста, отчаянно рвущейся выйти замуж и посему скитающейся по разным городам, балам и светским раутам. И как же она удивилась, когда, практически потеряв надежду, встретила очаровательного худощавого молодого человека с острым умом и великолепными манерами, оказывающего внимание на балу ей и только ей одной. Молодой человек, представившийся Ульдом, настоял на следующей встрече, и счастливая Ролиса, паря на крыльях любви, через несколько свиданий получила от него предложение руки и сердца. А вот после этого-то она и открыла тайну, что владеет поместьем, десятком тысяч рабов и парочкой карнадских заведений; ведь до этого дорогой Ульд и понятия не имел о состоянии его возлюбленной. Ульд, которой был Краттом, об этом, может, и правда не имел понятия, но вот зато Кратт, который был Ульдом, об этом знал с самой первой минуты. Поэтому сейчас, довольно хихикая в бородку, великий брачный аферист Кратт шагал по палубе, одетый в тельняшку и закатанные до острых колен штаны, направляясь в город Карнад, свою землю обетованную. Физический труд Кратт не любил, не говоря уже о том, чтобы драить днями и ночами заплеванную палубу. Поэтому весь путь он решил тихо и спокойно отсидеться за горой тюков и ящиков, предварительно запасшись твердыми морскими сухарями, вяленым мясом и фляжкой с отличным вином. Протиснувшись между ящиками, Кратт деловито огляделся. Если понатаскать соломы, то здесь будет очень даже неплохо. Лишь бы дождь не пошел. Кратт хотел уже было раскупорить пару ящиков и выудить оттуда немного соломы, как кто-то прямо за деревянной стеной груза громко и возмущенно сказал: - Да откуда я знаю, где он шастает! Далась мне ваша Селедка! Другой голос был Кратту знаком. - Ну, попадись мне эта килька, - прорычал боцман, скрипя зубами. - Шею сверну, и на корм касаткам! Кратт нервно сглотнул и попятился. Пожалуй, лучше скрыться где-нибудь поглубже. А то уж больно нервирует, когда слышишь, как за полметра от тебя кто-то грозится свернуть тебе шею. Подхватив котомку со снедью, Кратт повертел головой и заметил щель между наставленными друг на друга ящиками, образовывающими что-то вроде комнаты. Решение Кратта скрыться в щели от грозы по имени Ларк было поистине роковым, потому что в следующие несколько секунд произошло сразу несколько непоправимых и судьбоносных вещей. Первое, нырнув в щель, Кратт со всей силы треснулся головой о низкий потолок "комнаты" и завертелся вокруг своей оси, размахивая руками, как сломанная мельница. Второе, Кратт споткнулся о что-то мягкое и приземлился на это что-то прямо своей тощей костлявой задницей. Третье, Кратта оседлали и ловко воткнули под ребра острый, как осиное жало, кинжал. В мире великого брачного афериста по имени Кратт сгустились непроглядные сумерки.