Поберегись!

Кратт уже забыл, сколько раз за сегодня он выпадал из реальности. Что гораздо хуже, почти каждое такое выпадание завершалось болезненным и неприятным возвращением в жестокий мир с болью, кровью и прочими гадостями жизни. Но не на этот раз. Теперь Кратт проснулся оттого, что ему было тепло, уютно, приятно и совсем не больно. По плечам бежали мурашки, а ниже груди было просто жарко. Пошевелив пальцами ног, Кратт понял, что он сидит в кадке с водой, с восхитительной горячей водой, которая смоет с него всю мерзость прошедших дней. Ароматно пахло смолой, разогретым деревом и мылом, поверхность воды была покрыта густой пеной, лицо окутывал горячий пар, проникая прямиком в легкие, и аферист блаженно улыбнулся, сползая ниже в пенную кадку по самый подбородок. Кто-то — видимо, банщик — массировал ему голову, намыливая лохматые патлы и расчесывая их пальцами, и это было тоже верхом наслаждения. Кратт довольно заурчал. Через некоторое время волшебные руки исчезли, и Кратт запротестовал против такой бесцеремонной остановки, поводя плечами. Откуда-то сверху донесся смех. Очень басовитый, к слову, смех. Кратт обернулся. В качестве предисловия к последующей сцене хотелось бы сказать, что седовитцы, к которым себя причислял Кратт, были очень консервативным и сдержанным народом. Откровенность, пошлость и нагота во всем Седовитском наместничестве были объектом бурного народного и правительственного осуждения. На балах не было двусмысленных исчезновений парочек за тяжелыми портьерами, публичные дома и эротические гравюры были вне закона, и даже элегантное декольте какой-нибудь дамы, находившейся под модным влиянием распутного Карнада и прочих регионов, могло послужить поводом к аресту оной по причине нарушения общественного порядка. Да что там, банщики в помывочных были обязаны закрывать себе глаза тугими повязками и орудовать щеткой на длинной ручке так, чтобы, не дай Орис, не задеть руками обнаженного тела. В Седовите Кратт провел большую часть своей сознательной жизни, поэтому отношение ко всем этим вещам у него было вполне себе соответствующим. И поэтому когда он обернулся через борт кадки с водой, в которой сидел, и увидел перед собой картину «Олм обнаженный. Вид спереди», то попросту снова лишился чувств и ушел бы под воду, не подхвати его кто-то подмышки. Когда Кратт очнулся, он обнаружил перед собой все того же Олма, на тот раз с полотенцем, предусмотрительно обернутым вокруг чресел, и густо покраснел. Олм белозубо засмеялся и перегнулся через кадку, опираясь на руки, по локоть покрытые густой мыльной пеной: — Нежный, что твоя королевна! — происходящее его явно веселило. — Э... это неприлично! — пробормотал Кратт и отодвинулся подальше, отворачиваясь. Лучше бы он этого не делал, потому что с другой стороны яростно трепала полотенцем свои жесткие волосы голая по пояс Джильда; хвала небесам, спиной к Кратту. Прежде чем Джильда обернулась, Кратт бездумно вскинул мокрые ладони и прижал их к глазам, стараясь как можно скорее развидеть весь этот беспредел. Раздался новый взрыв смеха, на этот раз двойной. — Ничего смешного! — гневно вскричал Кратт, багровея еще сильнее и не отнимая ладоней. — Что за безнравственный город! Смех зазвучал еще громче. Отсмеявшись, голос Олма пробасил: — Это Карнад, братец. Если хочешь тут жить, надо привыкать. Нет, я, конечно, слышал, что Седовит... — Я не... — захлебываясь от смущения, еще громче крикнул Кратт и поджал ноги к груди. — Принесите мне полотенце и выйдите отсюда! — Хруктов вам со сливками не подать, королевна? — издевательски донеслось оттуда, где ранее стояла Джильда. Олм примирительно прокашлялся и прервал дальнейшие потоки сарказма: — Да будет тебе, в самом деле... Мы выходим. Полотенце на лавке. Кратт дождался, пока хлопнет дверь, осторожно убрал ладони от глаз. В банной было пусто; на лавке действительно лежало невообразимых размеров полотенце. Аферист огляделся по сторонам, вылез из кадки и, трусясь, на цыпочках пропрыгал к скамье, где тут же завернулся в полотенце по самые глаза. Посидев немного и загнав смущающие воспоминания об увиденном в дальний угол сознания, Кратт прошлепал по полу к двери, в которую удалились Олм с Джильдой и костяшкой пальца постучал в нее. — М-м-м? — отозвался Олм. — Мне... Мне нужен бритвенный прибор, — слегка истерично донеслось до ушей сидящих в комнате. Джильда аж сплюнула от злости. — Не порежешься? — насмешливо поинтересовался великан у двери. Дверь высокомерно промолчала. — На полке, справа от двери. Послышалась характерная возня. На несколько минут все затихло. Еще через несколько мгновений за дверью раздался вскрик, звон упавшей бритвы и громкое шипение вперемешку с бранью. Джильда с Олмом переглянулись. — Я помогу, — Олм поднялся с места и прежде, чем за дверью успели возмущенно возразить, поспешно добавил: — Одетый я, одетый. *** Кратт нервно зажмурился, чувствуя, как бритва медленно скребет по его щеке. Цирюльню он посещал еще чаще, чем светские рауты, и аккуратная бородка, которая раньше красовалась на его лице, была плодом трудов профессионала, однако сам он не брился никогда. Олм же наверняка не был сертифицированным цирюльником. Это беспокоило, как и огромные ручищи гиганта, явно не приспособленные для тонкой работы: лицо Кратта полностью помещалось в одной Олмовой руке. Разделавшись с волосяным покровом на лице Кратта, Олм достал уже использованный им сегодня раствор и обработал рану, которую заработал сам-себе-цирюльник при попытке побриться. Кратт зашипел: мазь обжигала. — Еще не все, — мягко сообщил Олм, схватил парня за острый подбородок, поднимая его вверх, и быстро намылил тому шею. Кратт сглотнул, когда помазок прошелся по кадыку, и поспешил прибавить: — Только горло мне не перережь... те. — Если бы мне надо было тебя убить, я бы тебе просто шею пальцами сломал, — ласково сообщил великан, и Кратт дернулся, — вон какой ты худой. Даже Ильм покрепче будет. А ты хрупкий, как цветочек. «Цветочек» зарделся. Что-то в тоне Олма не давало ему покоя, и он чувствовал себя так, как будто... Неспокойно, в общем. Олм его пугал. — Аферист аферистом, — начал Олм и наткнулся на недовольный взгляд, — и не аристократ, может, а вот только я вижу, что ты не у холопов рос. Кто ты? Кратт оцепенел: не хватало еще разболтаться и рассказать что-то этому бородатому типу. «Тип» же будто прочитал его мысли и усмехнулся: — Тому, кому доверяет Джильда, ты тоже можешь доверять. «А если я не доверяю этой медведице?» — хотел огрызнуться Кратт, но слова застряли у него в горле. Создавалось впечатление, что гигант все прекрасно знает и вопросы задает исключительно в целях поддержания разговора. — Ты сирота? — спокойно поинтересовался Олм. Кратт шумно втянул воздух ноздрями и попытался не дергаться, когда лезвие заскользило по шее. — Зачем спрашивать, если вы и так все знаете? — кисло отозвался он. - Я? — удивился Олм, стряхнул пену с лезвия и невинно пожал плечами. — Я ничего не знаю. Я просто догадался. «Догадался», — беззлобно передразнил его про себя Кратт и вздохнул: — Я служил в господском доме, — тихо, просто и непохоже на обычного себя сказал он, когда Олм убрал бритву от его шеи. Кратт молчал, пока Олм осторожно вытирал тряпицей остатки мыла с его шеи. Вспоминать обо всем этом он не любил, а болезненные расспросы вели его мысли куда-то далеко в прошлое. «Привет, дружок», — ласково обратились к нему и поманили поближе. Он робко подошел и опустился на колени возле кресла. Рука, блестя крупными кольцами, потрепала его по вихрастой макушке и потянулась за чем-то, спрятанным в складках многослойного шифонового платья. Нервные пальцы извлекли на свет какой-то свиток. «Ты знаешь, что это такое, Кратт?» «Нет, сударыня», — склонил голову он. «Это документ, — бумага развернулась, и аккуратный ноготь указал куда-то, где он по слогам прочитал «Выкупная», — сделает тебя свободным человеком». В глазах его потемнело. Он рухнул на колени. Эти ледяные дрожащие руки, к которым он судорожно припадал губами, пахли весенними цветами и сургучом. Олм, заметив вытянувшееся лицо Кратта, прекратил расспросы и отвернулся, отряхивая с рук мыло. — Ну, вставай. Кратт недоверчиво потрогал рукой выбритые подбородок и похолодел. Привычной козлиной бородки и усов не было на месте. — Ты что, меня... наголо? — сдавленно возмутился он, забывая о своей боязни Олма. Тот, не оборачиваясь, пожал плечами: — Так ты мне и не сказал ничего, что с тобой сделать. Это было резонно. Кратт, не в состоянии ничего больше сказать, застонал и завертел головой в поисках зеркала. Без растительности он себя не видел уже года эдак четыре. В этом момент в помывочную без стука зашла Джильда. Из угла, где Кратт все-таки обнаружил зеркало, донеслось полное страдания мычание. Разбойница подошла поближе, с любопытством заглянула Кратту через плечо и оторопела: — Это еще что за? Где Селедка? Олм подошел к ним, пригнулся, чтобы тоже взглянуть в зеркало и присвистнул. — Тебе сколько лет, ребенок? — поинтересовался он у Кратта, склонив голову набок. — Ты уверен, что ты жениться приехал? В ответ от Кратта не донеслось ничего, кроме мучительного вздоха, и Джильда хохотнула. Безволосое бледное лицо Кратта с красным возмущенным румянцем в обрамлении каштановых вихров выглядело таким беззащитным и хрупким, а голубые глаза в окантовке темных ресниц казались настолько наивными, что можно было поспорить, кто старше, он или Ильм. Отсутствие бороды и усов явило миру глубокий изгиб верхней губы, будь Кратт дамой, поэты бы окрестили «амуров лук». Если бы не чрезмерно впалые щеки и острый подбородок, вполне можно было сказать, что Кратт очень мил. Олм, однако же, оценивающе разглядывая его, подвел всему этому свой итог: — Куколка, — довольно прищурился он. — Серьезно, сколько годков тебе, аферистик? — Джильда, казалось, даже стала более снисходительной. — А то повесят на меня, помимо всего прочего, еще похищение детей. Кратт злобно огрызнулся: — Да ты столько всего наворотила, что разбоем больше, разбоем меньше... — Лет-то сколько? Он покрутился перед зеркалом еще немного, поправил закрепленное на груди полотенце, отвернулся и хмуро выдал: — Двадцать два. Я взрослый мужик, — тут Джильда с Олмом одновременно поперхнулись, — а вот вы себя ведете, как недоросли, — высокомерно закончил он. С этими словами «взрослый мужик» еще раз гордо запахнул полотенце и босиком прошествовал за дверь, из-за которой еще очень долго доносились громкие раскаты хохота. *** Как оказалось, банная комната и захламленная комнатушка не были единственными помещениями в доме Олма. Загадочная дверь, из-за которой он показался в день первой его с Краттом встречи, скрывала за собой коридор, откуда можно было пройти в хозяйскую спальню и, видимо, в комнату Ильма. Во всяком случае, именно за ней исчез Ильм, с чувством собственного превосходства откланявшись перед гололицым Краттом и остальными, которые направились в комнату напротив. Спальня Олма была под ему под стать: странно огромная по сравнению с остальными комнатами, но довольно уютная. Видимо, хозяин был отчаянным любителем охоты, потому что и на широкой грубой кровати, и на полу перед небрежно сложенным очагом были набросаны лохматые шкуры. Кратт поморщился: несмотря на то, что это было одним из главных развлечений высшего света, он не очень понимал убийство для забавы. Тем не менее, в комнате было тепло и соблазнительно пахло едой, и это решало все. В животе у Кратта громко заурчало: почти неделю он не ел ничего, кроме сухарей. Джильда довольно крякнула, прошествовала в другой конец помещения и уронила себя в одно из плетеных кресел, также покрытых шкурами. — Вина и зрелищ! — стукнула она кулаком по ручке кресла, довольно оскалилась и скрестила ноги. — Вино — это непременно, — кивнул Олм и, наклонившись, заглянул в глаза Кратту, который тоже присел в кресло. — Чего потребует королевна? «Королевна» поперхнулась и поддернула полотенце, сохраняя поистине королевское молчание, однако быстрый взгляд на излучающий волшебные запахи котел скрыть не успела. Через некоторое время перед носом у Кратта оказалась тарелка с сочным жарким. Жаркого было возмутительно мало, и аферист, негодуя, воскликнул: — Сами орут, что я худой, и не кормят! Джильда фыркнула и извлекла из котла целый окорок: — Ты же ничего не жрал. Если набьешься сейчас, то тебя вынесут вперед ногами. Самое отвратительное то, что разбойница права: в памяти его еще был жив эпизод, когда в свои подростковые годы он, продав наворованное, после месяца на сухих корках устроил пир и чуть не оказался в Орисовых кущах от страшной рези в животе. Кратт закатил глаза и принялся за еду, наплевав на все манеры и забыв обо всем на свете. — Вы отправитесь уже завтра? — Олм присел на край кровати, краем глаза наблюдая, как Кратт набивает щеки овощами с мясом. — Чем быстрее, тем лучше, — зевнула Джильда, взмахнула окороком и хрустнула шеей. — Мне не терпится с этим разделаться. Тем более что его вон, — кивнула она на Кратта, — ждет женушка. — Братец, а ты уверен, что тебе это нужно? — обратился великан к жениху. Тот кивнул, не отрываясь от еды. — Жаль. В двадцать два года положить свою жизнь к ногам одной из пренеприятнейших карнадских безмужниц... — Да ему до звезд небесных все это, — отмахнулась разбойница. — Тем более что я ему обещалась помочь. — Это что, погасить ее, что ли? — Ну да. Только немного погодя, конечно. Олм помолчал и поскреб пальцами подбородок: — Знаешь, Джильда, плохая это затея. — Конкретнее? — та напряженно наклонилась вперед. — Ты что-то чувствуешь? Когда Олм что-то говорил, обычно это было неспроста. Дар предвидения входил в перечень его колдовских умений, но, увы, он был не лучшим предсказателем. Будучи человеком очень приземленным, Олм часто не мог растолковать те размытые картины, что показывала ему магия, и нередко ошибался. Несмотря ни на что, Джильда ему доверяла. Даже малейшая деталь могла спасти ее шкуру. — Да, — просто отозвался Олм. — Я точно не понял, но просто не советую туда идти. — Мне? — уточнила Джильда, заметив, как замялся ее собеседник. — Ему, — серьезно ответил великан, положив руку на спинку кресла Кратта, — именно ему. Не знаю, что будет, если Джильда пойдет с тобой, но одному тебе, братец, придется худо, слышишь? Ответом ему было молчание. Кратт никак не отреагировал, да и вообще вел себя поразительно тихо на протяжении всего разговора. Джильда с Олмом одновременно заглянули в лицо сидящего между ними. Внизу, в мягких шкурах, лежала бесшумно выскользнувшая из рук тарелка, а открытый рот на перемазанном подливой лице мирно спящего Кратта выражал абсолютное и неописуемое блаженство.