Только для падающих звёзд

Солнце только начинало вставать, окрашивая спокойную поверхность моря и небо на горизонте в нежный сливовый оттенок. Прохладный утренний воздух наполнен сладким, глубоким ароматом кипарисов и акаций, и ещё чем-то сырым, росой и вчерашним мелким вечерним дождиком. Сквозь раздвинутые шторы, закрывающие выход на балкон, этот душный пряный запах и запах моря, приятного свежего ветерка проникал в комнату, наполняя её чем-то сказочным и волшебным, что можно уловить лишь ранним летним утром. Аккуратно, стараясь не издавать лишнего шума, я встал с постели, закинул её одеялом и, сняв со спинки стула заранее приготовленную одежду, в которой было легко двигаться, переоделся и как был, босиком, вышел на балкон, сел на каменные перила и перекинул ноги. С высоты второго этажа открывался лишь крохотный кусочек голубого моря, его скрывала высокая каменная стена, обвитая плющом и ещё каким-то ползучим растением с тонкими стебельками, резными листьями и крупными розовыми цветами. Солнце вставало всё выше, его золотые лучи добрались до моей комнаты и озарили её первым, осторожным, будто хрустальным, светом, поползли по книгам, поиграли с разноцветными стекляшками и вскарабкались на стол, остановившись в кипе пергамента, пёстрых перьев и раскрытых книг с искусными изображениями кореньев, цветов и животных на пожелтевших от времени страницах. Оглянувшись и проследив за нехитрым передвижением солнца, я улыбнулся сам себе, просто от осознания того, что проведу в этом небольшом и уютном доме ещё целый месяц прежде, чем вернуться в фамильное поместье. Легко, словно кот, я оттолкнулся от перил и почти беззвучно приземлился в мягкую траву. Зарывшись босыми ногами в чёрную землю и ощутив её прохладу и свежесть, я полной грудью вдохнул одуряющий сладкий запах цветов. Осторожно пробираясь между громадных пышных кустов гортензий, я приблизился к стене, ограждающей территорию поместья, подпрыгнул и, ухватившись за край, легко перемахнул её, очутившись по ту сторону. Ну наконец-то я на свободе! Долой осточертевшие голые стены, долой всю эту светскую скуку, которой обычно живут аристократы, я свободен! Перешёл широкую пыльную дорогу и через рощу, куда уже начали пробираться вездесущие лучи, побежал в сторону моря, а точнее к городку, откуда можно было выйти к пологому песчаному берегу. Как я и думал, улицы города сейчас пустовали, окна плотно закрыты ставнями — ещё никто, кроме паренька в старой башне, служившей голубятней, не проснулся. По вымощенным крупными камнями узким улочкам босиком совсем не было больно идти — ноги привыкали за лето к открытой земле, да и дома обуви я придавал маленькое значение — надевал её только на приёмы да балы, когда возникала необходимость. Пробежав через весь город, — а он был совсем маленький, — я очутился на деревянной набережной, по ступеням спустился на мокрый песок и с удовольствием подставил голые до колена ноги тёплой солёной волне. Вода мягко окутала светлую кожу и разбежалась в стороны белой пеной. В небе кричали чайки, недалеко покачивались лодки рыбаков со старыми спутанными сетями, за моей спиной медленно просыпался городок, а я стоял на берегу, подставившись волнам и лёгкому ветру, широко раскинув руки и полной грудью вдыхая солёный запах моря и густой, здесь еле уловимый, аромат ранней сирени. Утро окончательно наступило, на улицу высыпал весёлый народ, и я не спеша шёл по тротуару домой — как бы ни хотелось остаться подольше, мне нужно было возвращаться, чтобы не опоздать на завтрак. Я ничуть не стеснялся того, что иду босиком и в простой одежде — мне нравилось вот так гулять, без лишней суеты и ненужных рюш и украшений. Местные уже привыкли, что молодой чудной граф с утра пораньше вышагивает в таком виде, и не обращали на меня никакого внимания. На перекрёстке, примерно в центре городка, меня догнал Курт — младший сын-омега местного молочника, у нас с ним что-то вроде дружбы. Положив одну руку на моё плечо, а другую уперев в согнутые колени, он тяжело дышал, а потом, немного отдохнув, выпалил: — Ты в курсе, что тебя охрана ищет? — Что? — переспросил я. Даю любые гарантии — охрану послал папа, хотя я просил не делать этого. Ну вот всегда так, он никогда меня не слушает! — Они тебя по всему городу ищут, — между тем продолжал Курт, — к отцу заходили, думали, что я тебя на чердаке прячу. Весь дом обыскали. — А ты? — А что я? Я и сам не знаю, где ты. Так, ясно. Раз уж с утра пораньше спохватились и за мной охрану посылали — значит, нужно поспешить домой и идти окольными путями, а то прямо посреди улицы поймают и гордо родителям в руки передадут. Поблагодарив друга за информацию, я тем же путём, что и пришёл сюда, через рощу, вернулся на территорию особняка. Зайдя через парадный вход и убедившись, что моё присутствие осталось никем не замеченным, я невидимой мышкой, по главной лестнице, проскользнул к себе в комнату, закрыл дверь и только тогда спокойно смог выдохнуть. Переодеваться не стал, да и не хотел — мне так комфортно, и папа с отцом по этому поводу вроде не ворчат. В комнате стало прохладно, по полу гулял сквозняк, ворошил пергамент на столе и изредка переворачивал страницы книг. Только я успел подойти к балкону и задёрнуть полупрозрачные шторки, как раздался тихий сдержанный стук, и в комнату вошёл папа. — Лионель, — проговорил он вместо «доброго утра», прикрыл за собой дверь и сделал несколько шагов ко мне. — Пожалуйста, объясни мне, почему я должен искать тебя с охраной по всем окрестностям? — Я каждый день так ухожу и пора бы уже привыкнуть, что до завтрака я возвращаюсь. — Попытался я успокоить папу, так как заметил в его голубых глазах искорку недовольства. — Это не оправдание. Как ты думаешь, что обнаружил бедный Паул, когда пришёл утром будить тебя? — пустую постель. Ни записки, ни какого-либо другого предупреждения от тебя он не увидел и с нервов нафантазировал, что тебя похитили. — Пап, — я укоризненно глянул на него. Папа хотел было что-то ответить, но, задумавшись на секунду, передумал. Развернулся и подошёл к двери. — Отец хочет с тобой серьёзно поговорить, — сказал он, нажимая на ручку и выходя в коридор, — и надень, наконец, хоть какую-то обувь. Омега не должен разгуливать босиком, а тем более сбегать из собственной спальни через окно. Я — омега, единственный сын у родителей. Молодой представитель аристократии. И, как омега благородной крови, я неизбежно должен вступить в брак с альфой из своего круга, а значит, должен обучаться этикету, танцам, музыке и всем тем различным наукам, направленным на поддержание статуса своей семьи в светском обществе. Собственно, поэтому папа и шумит — благородный, представительный омега-аристократ разгуливает среди простолюдинов, да ещё и босиком, в простой одежде и без охраны. Мне всё же пришлось переодеваться — простого кроя рубашка и удлинённые до колена шорты сменились на белую блузу с жабо и «воздушными» рукавами и чёрные облегающие брюки. С презрением глянув в сторону приготовленной обуви, я помотал головой — ну не люблю я обувь и вот эти излишние рюши. Но, сколько я не упирался самому себе, пришлось надеть их и спуститься на первый этаж в столовую, где прислуга уже накрывала стол к завтраку.

***

— Лионель, — после завтрака, выждав полчаса, отец позвали меня к себе в кабинет. Там был и папа, и когда я вошёл, он отложил книгу и зашёл за письменный стол, встав по правую руку от отца. — Садись, — последний указал на кресло. — Мы хотим поговорить о твоём неподобающем провидении, — тут же вставил папа. — Это ж нужно, сбегать из собственной спальни через окно и с утра пораньше нестись не пойми куда... — Дорогой, — отец успокаивающе погладить руку младшего мужа, — я хотел поговорить с нашим сыном совершенно не об этом. — Но... — Пожалуйста, оставь нас, — нежно, но властно произнёс отец, и папа, недовольно хмыкнув и учтиво кивнув, вышел из комнаты. Отец проводил его взглядом и обратился ко мне, — Лин, что это было сегодня утром? Я о твоём побеге. — Я не сбегал. Я ухожу утром гулять, но к завтраку возвращаюсь. — А почему через окно? — Ну так ведь у всех выходов всегда дежурит охрана, думаешь, они меня выпустят? Остаётся только окно. — Оригинально, — усмехнулся отец, поглаживая свои пышные, аккуратно подстриженные усы. По правде сказать, характером я пошёл именно в отца, а вот внешностью и вторичной принадлежностью — в папу. Рыжеватый блонд волос длиной до поясницы, забранный в высокий хвост, яркие зелёные глаза и эта неисправимая любовь к свободе всегда являлись моими неизменными атрибутами. Отец в моём возрасте был точно такой же — наживал приключения на пятую точку, умудрялся везде пролезть и до всего докопаться. Вот так и не скажешь, что мы с ним — представители аристократии. Папа же наоборот — сдержанный, воспитанный исключительно по старым понятиям, по которым омега должен быть статным, не эмоциональным, благородным, и которые он старался, однако, тщетно, привить и мне. — Но это одна из причин, почему я вызвал тебя к себе, — отец отвлёкся от своих размышлений. — Ты же помнишь графа Коуэлла? — Это который на севере? — А я смотрю, гувернёры своё дело знают, — довольно хмыкнул отец. — Да, его владения на севере. Так вот, в связи с тем, что наш король ещё так и не назвал своего наследника, по всей стране идут волнения, как бы государство не развалилось. Мы сочли благоразумным укрепить свои отношения с севером, заключив договор, а так же брак между нашими детьми. Ты, конечно же, должен помнить об Алисдэйре, единственном сыне этого старого лиса Коуэлла. О да, Алисдэйра я помнил очень хорошо. Он на три года старше меня — ему сейчас двадцать, — альфа, воспитанный и представительный, единственный сын графа, с которым у моего отца не только деловые, но и дружеские отношения, так как буквально в одном поместье выросли. С самим Алисдэйром я сталкивался всего пару раз, давно и мельком, но запомнил я его хорошо — не по годам серьёзный и холодный, он пресекал все мои попытки подружиться с ним, объясняя это тем, что «возиться с неразумной мелкотнёй не для альфы». — Так вот, — продолжал отец, — я хочу, чтобы ты вышел замуж за Алисдэйра и, конечно, спустя какое-то время, когда ты привыкнешь к нему, родил наследника. Мы со старым Коуэллом не так уж и резвы, как в былые годы, — он усмехнулся в усы,— но дела свои всё ещё в состоянии держать. Однако, как ты уже догадался, это ненадолго. Ваш союз послужит прекрасным поводом подписать договор об объединении наших графств, и если страна всё-таки развалится, — он сплюнул и постучал костяшками пальцев по столешнице, — нам будет гораздо легче в противостоянии другим странам в назревающей войне. — Я всё понимаю, — отозвался я после недолгой паузы. Всё же, меня готовили к тому, что я однажды выйду замуж за «породистого» альфу и рожу детей, тем самым сохранив чистоту крови высшего света. — Слава Богу, — выдохнул отец, расслабляясь и откидываясь на спинку кресла, — твой папа мне уже несколько дней капает на мозг, чтобы я поговорил с тобой на эту тему и окончательно исчерпал вопрос. Конечно же, я не заставляю тебя сиюминутно надевать подвенечный наряд и на всех парусах бежать к Алисдэйру, но... — Нет, чем скорее, тем лучше, — перебил я его. — Так будет гораздо эффективней — как можно быстрее подписать договор и объединить наши владения. — Рад, что ты всё понимаешь, — улыбнулся отец, а я встал и направился к двери, нажал на ручку и вышел в коридор. Наше летнее поместье не сказать, что такое уж большое — точно меньше особняка, в котором я родился и который зову своим домом. Приёмный и бальный залы располагались на первом этаже, там же столовая, библиотека, кухня и помещения для прислуги. На втором этаже — спальня родителей и в отдельной небольшой башенке с винтовой лестницей моя комната. Поднявшись к себе, я закрыл дверь на задвижку и с ногами забрался на уже застеленную горничными постель. Несмотря на то, что буквально с самого рождения меня обучали этикету и прививали хорошие манеры, учили танцам и всем магическим наука, внушали, что я должен буду выйти за представителя знатного рода и родить наследника, не опозорив кровь, — всё это сначала, с самого начала моей жизни казалось мне естественным — на душе было неспокойно. В дверь постучали, сдержанно и тихо, в комнату вошёл папа. Он как-то с жалостью взглянул на меня, сиротливо, скрестив ноги, сидящего на постели, и спросил: — Ты сильно расстроился? Я прекрасно понимал, что он имеет ввиду, но всё же сомневался — за сегодняшнее утро слишком многое произошло и изменилось. — Я о твоём замужестве. — Пояснил папа, медленно прошёл к моей кровати и сел на край, вполоборота ко мне. — Знаешь, в день моей свадьбы с твоим отцом я так пинался и упирался, что даже укусил его, когда он надевал мне кольцо, — папа нежно улыбнулся воспоминаниям, а я не мог поверить в услышанное. Папа? Упирался? Просто невероятно! Он всегда представлялся мне эталоном омеги и воспитания, кротости и самой аристократии. А тут он мне говорит, что упирался, идя под венец. — Понимаешь, — продолжил папа, — я тогда так испугался, когда мне сказали о собственной свадьбе и будущем муже, которого я и в глаза-то ни разу не видел. Я прекрасно понимаю твои чувства и мысли сейчас и хочу, чтобы ты ничего не боялся, знал, что ты сильный, и замужество — не конец света. В конце концов, почти ничего не изменится — ты продолжишь учёбу, свободу тебе не ограничат, а с рождением ребёнка можно и повременить. — Пап...— я не верил своим ушам. Холодный, недоступный идеал, коим я всегда считал папу, оказался обычным человеком. В отличие от отношений, которые у меня складывались с отцом, дружеских и доверительных, с папой всегда было сложнее — омега воспитывает омегу, как достойного мужа альфы в будущем, примера аристократии и чистой крови в настоящем. — Тогда мне было очень плохо и тошно... — папа встал, расправил складки брюк и, тем же заботливым тоном, сказал: — А теперь будь добр, займись рунами и латынью. После обеда у тебя урок музыки и вокала, так что, пожалуйста, не сбегай снова. — Он прошёл к двери, открыл её, замер на пороге, оглянувшись, и подмигнул мне. — Или хотя бы воспользуйся дверью, а не окном. В конце концов, это опасно — прыгать со второго этажа. Я остался в комнате один. На свежем летнем ветру тихонько позвякивали разноцветные стекляшки, отбрасывающие на стены, книги и ковёр цветные пятнышки света. Папа прав — нужно заниматься. Порывшись на захламлённом открытыми учебниками и пергаментом столе, я вытащил пёстрое перо, предназначенное для письма, закрытую медную чернильницу, два предметных учебника и несколько чистых писчих листов. Я вышел на балкон, где не чувствовал себя запертым в красивой, позолоченной клетке, как это было в комнате или в фамильном поместье, и сел прямо на каменный пол, подогнув под себя ноги. Я не смог долго заставлять себя учить два самых нудных и ненавистных мною предмета, и потому, захлопнув книги и отнеся их обратно на стол, я снова вышел на балкон и сел на перила. Прости, пап, но у меня всё ещё есть время, и я просто не могу отказать себе в удовольствии погулять где-нибудь и насладиться свободой, пока её у меня не отобрали. Мягко спрыгнув со второго этажа и аккуратно приземлившись на землю, я поспешил скрыться в благоухающих кустах гортензий и не терять ни секунды.