Только для падающих звёзд

Лес жил своей жизнью, шумной, неповторимой и многообразной. Спёртый, как перед грозой, воздух и здесь благоухал пряным ароматом цветов, сырой земли и тонким, еле уловимым в этом буйстве запахов, хвои. Босые ноги окутывал приятный холодок влажного мха, которым, будто зелёным ковром, была устлана земля. Замечательное место, мой тайный уголок, куда я прячусь от всего мира, от людей, не понимающих меня, от общества и пресловутой жизни аристократа. Здесь царит гармония и тишина, словно в мире существует лишь этот крошечный мирок, солнце, так и норовящее пробраться сквозь листву, и я — часть этого мирка. Примостившись на влажном мху, у корней одного из старых деревьев, я закрыл глаза, подставляя лицо в веснушках под один тоненький лучик света, которому всё же удалось проникнуть сквозь потолок, образованный сплетёнными друг с другом ветками. Воздух вокруг будто застыл, где-то далеко пели птицы, а снаружи ветер легко колыхал верхушки деревьев, отчего зелёный навес надо мной еле заметно покачивался. Словно мутной пеленой, полудрёма отгородила моё сознание, открытую кожу холодили капельки росы, и мне было хорошо и спокойно. — Ты же не думаешь здесь спать? — раздался высокий и громкий голос прямо у меня над ухом. Сон как рукой сняло, я открыл глаза и прямо перед носом увидел лицо Курта. Он сидел на корточках, с неподдельным интересом изучая жабо моей блузки, которую я забыл снять, находясь в поместье. — Нет, — ответил я и откинулся обратно, спиной прислоняясь к старой коре дерева. На блузке наверняка осталось несколько тёмных крошек. — Ты снова сбежал? — Курт сел рядом со мной, подтянув ноги к груди и опустив на них подбородок. — Вот если бы мне можно было учиться магии... — Вот ещё, сдалась она тебе! Я бы с огромным удовольствием отказался от всего этого, — я обвёл руками рощу, но имел ввиду своё происхождение со всеми вытекающими. — Не смей так говорить! Ты же будущий граф! — Тебе меня не понять. Я хочу элементарной свободы и права самому выбирать свою судьбу. У тебя всё это есть, и потому я завидую тебе. Я выйду замуж за чопорного аристократа — и подумать только, за Алисдэйра! — воспитаю наследников, исполню «долг чистой крови». Всё! Это будет вся моя жизнь! А ты... у тебя свобода — это всё, что мне надо... Курт молча слушал меня, не перебивая, изредка вздыхая и понимая, что я прав. Моя судьба предрешена заранее, я буду жить так, как жил папа, дедушка, прадедушка... И так же, как будут жить мои дети. — Так ты выходишь замуж за Коуэлла? — после минуты молчания спросил Курт. Не прошло и часа, как о моей ещё даже несостоявшейся помолвке узнало всё графство. Хотя, почему несостоявшейся? Если отец и старший Коуэлл уже всё решили, то это и можно считать за неофициальную помолвку. — Скорее всего даже в этом году. Наши отцы ещё не обсуждали детали, да и Его Графское Высочество Алисдэйр Вилфорд Коуэлл с его почтенным родителем не изволили наносить нам визит. — Почему ты так говоришь? Может быть, он тебе понравится. — Ну уж нет! — я показательно фыркнул, — только не такой, как Алисдэйр. Увольте — терпеть его. На этом наш разговор был закончен. Курт прекрасно знал, как больна для меня тема замужества, и не трогал её без особой надобности. Алисдэйра Коуэлла, единственного сына графа северных земель, по-настоящему знал лишь узкий круг людей. Для остальных же: для обычных людей, для родственников и друзей семьи, даже для родителей, — он был примерным и представительным альфой, достойным наследником своего отца и завидным женихом. Но слухи-то всякие ходят. Вот и до меня, посредством сарафанного радио, дошло, мол, не такой уж и святой младший Коуэлл, та ещё заноза в... в одном интересном месте. Сказать по правде, я и сам плохо помнил его. Пару раз мельком видел на балах, когда меня, ещё несмышлёнышем, брали с собой родители, чтобы социализировать и с ранних лет дать привыкнуть к роскоши и светскому обществу. Тогда он уже был холоден и серьёзен, морду, что называется, держал кирпичом. Он не заводил знакомства самостоятельно — его родители представляли сына своим друзьям, знакомили с их детьми. — Ладно, я пойду, — рядом со мной что-то зашуршало — Курт поднялся с земли. — Я должен помочь брату в голубятне. — Хорошо, — тыльной стороной ладони я протёр глаза. Блин, как спать-то хочется!.. Если я усну сейчас — рискую проспать здесь весь день, и мало того, что опоздаю на обед, так и урок вокала пропущу, и тогда трухлявый пень мистер Репсон снова начнёт причитать и жаловаться моим родителям. Время приближалось к полудню, голова кружилась от духоты и жары, в глазах плясали тёмные пятна. От приевшегося пряного запаха садовых цветов и влажной земли мутило. Интересно, море уже успело прогреться? Не без труда встал и медленно, наслаждаясь каждым шагом, поплёлся в противоположную сторону от дороги. Зелёный коридор с колоннами-деревьями выходил в более старый лес. Здесь деревья были вековыми, кое-где их стволы треснули, открывая светлую сердцевину, из земли торчали корни, служившие убежищем для небольших диких животных. Сквозь толстые ветки с кривыми сучками проглядывало солнце и ясное голубое небо. Я направлялся к крутому берегу моря. Лес кончился резким обрывом, деревья отступили, а передо мной открылся бесконечный горизонт, выделенный тонкой полоской — там кончалось небо и начиналась гладь моря. С высокого утёса море казалось таким далёким и недостижимым, хотя его мелкие волны внизу бились о скалу и прибрежные валуны, а в глубине серебряной чешуёй играли стаи рыбок. Я разделся, аккуратно сложив брюки и рубашку, спрятал их в ближайшие кусты и встал на самый край утёса. Ветер трепал мои распущенные волосы, нежно касался оголённых плеч, живота, спины, доносил слабый приятный запах соли. Вдохнув поглубже, я оттолкнулся ногами, почувствовал секунду свободного полёта прежде, чем тёплое море приняло меня к себе, мягко окутывая всё тело, лаская кожу. Нырнув поглубже, я устремились назад, к поверхности воды. Мокрыми руками убрав волосы с лица, огляделся вокруг. Волны частично закрывали обзор, но это не помешало мне сориентироваться — крутой берег заканчивался метров через тридцать, затем начинался пологий и песчаный, а сразу за ним стояли и лодки рыбаков. Немного отдохнув и выровняв дыхание, я поплыл в сторону, где утёс переходил в песчаную ленту, там я выйду на сушу и пешком вернусь за оставленной одеждой. До берега добрался уже вымотанный, в руках и ногах скопилась приятная усталость, было немного холодно из-за ветра, заставлявшего кожу покрываться зябкими мурашками. С меня струйками стекала морская вода, оставляя на песке тёмные мокрые дорожки. Я отошёл от воды и сел, чтобы немного обсохнуть и согреться. Тёплый песок и ласковые солнечные лучи быстро высушили влагу на коже, только волосы, всё ещё мокрые и неприятно холодившие шею, не высохли — их придётся собрать в пучок, чтобы не мочили воротник рубашки, пока я не доберусь до поместья и не переоденусь во что-нибудь другое. Поднявшись и отряхнув налипший песок, я, идя по самому краю леса, вернулся туда, где оставил свою одежду. Одевшись, я выбрал место у корней под одним из старых вязов. Отдохнуть не помешает — мне ещё идти домой, обедать и около двух часов терпеть мистера Репсона с его скучными уроками игры на фортепиано. Только сидя здесь, наслаждаясь свежим, вольным ветром, недосягаемым горизонтом, расстёгнутой рубашкой и холодком земли, я понимаю, насколько завидую Курту. У него всё это есть, он может сбежать в этот прекрасный мир от наскучившей суеты, его никто не осудит за босые ноги, за простую одежду, за несоблюдение этикета и манер. Он свободен — а я заперт. Заперт чистой кровью, заперт высшим обществом, аристократами, светскими приёмами... При всём желании я не смогу обрести свободу — слишком ценен из-за своего происхождения. Будь у меня хоть одна возможность, хоть одна маленькая, почти невидимая возможность, променять всё то золото и блеск, в котором я родился и в котором обязан прожить всю жизнь, на день обычной, свободной жизни где-нибудь на просторе, я бы без раздумий отдал их. Копаясь в собственных переживаниях и просидев под деревом несколько минут, я наконец очнулся от раздумий, встал, отряхнулся и через старый лес пошёл к роще. Дома меня уже ждали — папа, в сопровождении двух охранников, стоял на крыльце, скрестив руки на груди. Парадные двери были нараспашку. Я осторожно раздвинул ветки кустов руками и из засады наблюдал за родителем, который ходил из стороны в сторону, изредка останавливаясь, оглядывая сад и нервно постукивая ногой. Ясно — узнал, что меня снова не было в комнате, когда я должен заниматься. Тихонько, чтобы лишний раз не шуметь, я буквально на цыпочках обошёл дом и выпрямился только перед своим балконом. Встав на каменный подоконник окна первого этажа и руками зацепившись за крупную лепнину откоса, я оттолкнулся, ногами упёрся с выступ стены и, подпрыгнув, схватился за перила балкона. Подтянулся на руках и наконец-то встал на пол. Интересно, как давно папа обнаружил мою пропажу? Судя по его недовольному виду, совсем недавно, и наверняка снова отправил охрану меня разыскивать, вот и ожидает там, внизу, что меня за шкирку, как проштрафившегося котёнка, принесут. Ну и пусть ждёт — всё равно не дождётся. Мне-то что? Я вернулся домой до обеда, ни в какие неприятности не влипал, нигде не поранился. Ко мне никаких претензий в этом плане быть не должно. Я прошёл в комнату, задёрнув за собой шторы, переоделся в ту одежду, в которой уходил гулять утром и, не без сожаления, сел за стол, разгрёб на нём небольшой кусочек свободного пространства и взял первый попавшийся учебник — Большой Гримуар. Правда, учебником его было назвать сложно. Это был скорее сборник заклинаний, приворотов, отворотов и всего такого прочего на латыни. Буквы написаны крупно, непонятно, со старомодным орнаментом, так сразу и не разберёшь. Сами заклинания самые простые — вызов слабого порыва ветра, морской волны, ускорение роста растения. Примерно в моём возрасте все аристократы это и проходят. Обычные люди магии обучаться не могут — у них нет способностей, которые передаются по наследству в семьях чистой крови. Даже ребёнок, рождённый от союза аристократа и человека низшего сословия, не может иметь магических способностей, здесь нужна только чистая кровь. По крайней мере, так мне говорили, конечно, не приводя примеров из жизни. Я вообще не уверен, что какой-нибудь аристократ хоть раз выходил замуж за обычного человека. Они для этого слишком «правильно воспитанные». Открыв книгу на одной из заложенных мною закладок, пододвинул к себе лист пергамента, окунул кончик пера в чернила и стал старательно переписывать отмеченное галочкой заклинание. Шло дело медленно — на латыни я говорил, да и писал, плохо, потому как только начал изучение этого предмета, текст переписывал по букве. И зачем я занимаюсь чистописанием? Да всё просто — несколько листов пергамента гораздо легче нести, чем огромную увесистую книгу, из которой то и дело сыпятся какие-то листочки, записки и ещё Бог знает что. Заклинания на практике я тренирую где-нибудь на свободной от больших предметов местности, подальше от людей и домов, а до туда ещё нужно дойти и, желательно, не загнуться под тяжестью Гримуара. — Ну, нашли? — послышалось прямо под моей дверью. Я вздрогнул от неожиданности и развернулся вполоборота. По голосу, говорил папа. Мысленно усмехнулся, ищи сколько хочешь, пока я прямо в собственной комнате отсиживаюсь. — Никак нет! Ищем, — это уже голос начальника взвода, который мои родители повсюду таскают с собой в качестве охраны. — Так ищите шустрее, Коуэллы терпением не отличаются. Коуэллы? А, теперь понятно к чему весь этот показательный парад на крыльце. Приехали новоиспечённые родственнички — будущий муженёк и его дражайший отец. Так уж и быть, не стану медлить и спущусь вниз, но... исключительно из политических соображений! Не хочется позорить семью и титул и ставить родителей в невыгодное положение. Захлопнув Гримуар и отодвинув подальше от края чернильницу, я вышел в коридор, бесшумно закрыв за собой дверь. По винтовой лестнице спустился на первый этаж, прямо в главный коридор, и направился в гостиную, где, как я полагал, сейчас сидели Коуэллы и мои родители. Дверь была отворена, в просторной комнате с высокими потолками, за круглым столом, покрытым белоснежной скатертью, сидели четверо. Папа первым увидел меня, его глаза округлились, в них промелькнул огонёк то ли раздражённости, то ли облегчения, а сам он встал и чуть ли не подлетел ко мне, ловким движением развернул и подтолкнул к выходу, загораживая от гостей. — Прошу прощения, я отлучусь буквально на секунду, — заворковал папа, расплываясь в любезной улыбке прежде, чем захлопнуть двери залы. Он повернулся ко мне и спокойным тоном, от которого, однако, у меня пробежали по спине мурашки, спросил: — Поясни, пожалуйста, где ты был? — Гулял, — просто ответил я. — Гулял. И, наверное, очень устал бегать от охраны, которая разыскивает тебя чуть ли не во всём графстве? Ага, так я и думал! Чуть что, папа посылает половину взвода на мои поиски. — Я ни от кого не бегал. Я был на берегу, недалеко от города. Папа устало потёр виски, глубоко вздохнул, видимо, успокаиваясь и приводя в порядок мысли. — Сейчас в гостиной сидит граф Коуэлл со своим сыном, — наконец сказал он. — Они приехали, чтобы поближе познакомиться с тобой, «посмотреть товар лицом». Я предполагал, что ты снова сбежишь из своей комнаты, и, как видно, не ошибся, — папа бросил на меня многозначительный взгляд, — и потому, по их неожиданному визиту к нам, решил устроить небольшой приём, чтобы как-то развлечь их, пока тебя не найдёт охрана. — Твоя охрана дальше своего носа не видит, — презрительно поморщил нос я, вспоминая, что весь взвод состоит практически из одних молодых альф, которых только-только выпустили из академии. Самым старшим и умным являлся их начальник, но, увы, один мозг на шестьдесят человек не поделишь. — Лионель, мы не об этом говорим. Сейчас ты идёшь к себе в комнату, переодеваешься и принимаешь подобающий вид. Потом спускаешься к нам. — А вы без меня не справитесь? — я с надеждой посмотрел на папу, но он был непреклонен. Пришлось делать так, как он сказал. Пройдя через холл, я поднялся к себе. Там меня уже ждал Паул — в прошлом мой главный нянь, в настоящем — преданный горничный и чуть ли не единственный друг. Курт не в счёт — в резиденцию на юге графства, мы приезжаем только летом. — Нет, — стоя на пороге собственной комнаты, я беспомощно помотал головой, уже заранее сопротивляясь, — это не надену. — И брезгливо показал на «это» — на ужасный бальный костюм, который я терпеть не мог. Ужасным он был из-за своего грязно-коричневого цвета, серебряной отделки по краям и огромного пышного банта сзади. — Но Ваш папенька уверен, что Вам он очень идёт, — Паул как-то хищно, как мне показалось, улыбнулся и снял со спинки кресла приготовленный костюм. Ага, знаю я, как он мне идёт! С моей внешностью я выгляжу в нём как огородное пугало. — Я сказал — нет! Ни за что! — медленно попятился назад, дёрнул за ручку двери, но она оказалась закрыта. В комнате я остался наедине с Паулом и детищем безумного портного. — Ваш будущий муж придёт в восторг, когда увидит Вас в нём, — залебезил горничный, потянул меня за руку и отправил за ширму — снять одежду, в которой я был сейчас, и надеть традиционное нижнее бельё для бальных костюмов — моё обычное, к сожалению, не прокатит. Я прекрасно знал, что сопротивляться бесполезно. Сбегу — поймает взвод, доставит родителям. А дальше мне всё равно придётся идти в гостиную и распинаться перед будущими родственниками. Натянув на себя дневную рубашку с короткими рукавами и простого кроя панталоны, отодвинул ширму и встал на низкую табуретку, руками удерживаясь за столбики кровати. Сейчас будет самая неприятная процедура — процедура надевания корсета. Паул всегда аккуратно его затягивал, но корсет есть корсет, и если в процессе твои внутренности уцелели — считай тебе повезло. Потом заставили надеть удлинённые светлые бриджи, как для игры в поло, рубашку с высокой горловиной, украшенную на запястьях слоистыми взъерошенными тканями. Затем последовала задняя половина кринолина длинной до колена, на него белая кружевная накидка, на ноги — белые гольфы и туфли на невысоком каблуке с большой пряжкой. Поверх этого сам костюм и завязанный бантом белый шейный платок. Так, из-под «хвоста» плотной ткани костюма немного выглядывали кружева и кринолин, выглядело бы это красиво, если бы весь вид не портил этот отвратительный цвет. — Ваши папенька и муж будут довольны, — Паул подвёл меня к туалетному столику и усадил на стул. Он расчесал мои волосы и заплёл французскую косу, пару раз прикоснулся к моим щекам мягкими подушечками с белой пудрой. Меня подвели к напольному зеркалу и я ахнул. Да так, как я сейчас выгляжу, ходили века три назад! Нет, нет, и ещё раз нет! Я никуда в таком виде не пойду. За всю жизнь меня во что только не наряжали — я всё терпел, но это... это... да я лучше в окно выйду прямо сейчас, чем покажусь кому-то в таком виде! Но кто, собственно, меня спрашивает? После отмашки Пауля, пока я рассматривал себя со всех сторон и пребывал в глубоком культурном шоке, в комнату зашли начальник взвода и двое солдат и под белы рученьки проводили меня прямиком до гостиной. По времени я одевался недолго, а потому приём, устроенный папой, всё ещё продолжался. Двое альф открыли двери и пихнули меня в комнату, всё присутствующие обернулись на меня. Старший Коуэлл встал со своего места и вежливо поклонился, приложив ладонь к груди. — А это наш Лионель, — торжественно объявил папа, тоже встал, подошёл ко мне и, приобняв за плечи, проводил на приготовленное место, как раз напротив Алисдэйра. Блондин, на пол головы выше меня, с пронзительными голубыми глазами, будто внутри них спрятались две льдинки, выглядит на свой возраст. Одет в тёмно-синий сюртук, расстёгнутый на все пуговицы, под ним фиолетовая жилетка и белая рубашка с белым шейным платком. Весьма аристократично, нужно заметить. — Мы с сыном очень рады наконец познакомиться с тобой, — произнёс отец Алисдэйра — полный мужчина с седыми пушистыми усами, напоминающими щётку для обуви, — отвлекая меня от изучения внешности будущего мужа. — Я — Вилфорд Коуэлл. Граф северных земель нашего королевства, а это, — показал он на своего сына, — Алисдэйр. Мы оба несказанно рады встретиться с тобой... — Я знаю кто вы, — учтиво кивнув, перебил его. Меня ощутимо пнули по ноге под столом, и папа, сидевший слева от меня, стрельнуть в мою сторону взглядом, говорящим «не груби». Я поспешил исправиться. — И я очень счастлив вашему неожиданному визиту. Что же привело вас в нашу скромную летнюю резиденцию? Меня снова, но уже более ощутимо, пнул папа. Еле сдержавшись, чтобы не вскрикнуть, я закусил нижнюю губу и под столом положил ногу на ногу, убирая свою многострадальную конечность подальше от папиных каблуков. — Лионель у нас самая настоящая душка, — вставил своё слово папа. — Весь день только и делает, что усердно учится. Вот и забыл совсем, что мы говорили ему о вашем с сыном визите и его причине. — Это очень хорошо, что ты в курсе происходящего, — кивнул мне старший Коуэлл. — И, надеюсь, понимаешь всю важность и необходимость вашего с Алисдэйром брака. — А как же! — Меня снова пнули под столом, угодив острым каблуком прямо в бедро. Я ойкнул и непроизвольно выпрямил спину, папа удовлетворённо хмыкнул. — Замечательно, — просиял Вилфорд, — тогда нам осталось лишь определиться с датой свадьбы и устроить бал, где мы и объявим всем о помолвке наших детей. — Предлагаю свадьбу назначить на начало осени, где-нибудь в сентябре, — сказал мой отец, который до этого отмалчивался, предоставляя возможность своему мужу вести переговоры. — А помолвку устроить, скажем, через неделю. — Просто прекрасно, — обрадовался папа и даже слегка похлопал отца по плечу в знак одобрения. — Тогда сейчас можно приступить к десерту. Сегодня наш повар расстарался и приготовил чудесные пирожные с физалисом и грушей. Родители, решив насущный вопрос, расслабились и заговорили о своих делах, атмосфера разрядилась. Ни меня, ни Алисдэйра, который, кстати, и слова не проронил, они даже не подумали спросить, устраивают ли нас установленные сроки, уже не говоря о самом факте брака. Ладно, последнее я понимаю. Сказали нужно — значит нужно, меня к этому все семнадцать лет готовили. Но даже понимая это, на душе было неспокойно. Ну не бывает так, чтобы в браке с нелюбимым и мало знакомым человеком ты был счастлив, это неправильно! Я сидел тихо и бессмысленно ковырялся вилкой в своём пирожном, размазывая крем по блюдечку и потроша оранжевую коробочку физалиса. Внешний вид меня уже не беспокоил — пусть хоть в мешок из-под картошки одевают — в голове крутились нерадостные мысли. Вскоре трое альф поднялись из-за стола и удалились в кабинет отца обсудить накопившиеся вопросы и новости политики. Я тоже встал и хотел было идти к себе, снимать этот маскарад, как папа мягко коснулся моей руки и посадил обратно. — А теперь, пожалуйста, объясни мне, почему ты снова сбежал и где был. — Не сбежал. Гулял — был у моря. — Хорошо, а почему ты был так груб с Коуэллами? — А почему ты не предупредил меня, что они приедут? — сейчас была моя очередь задавать вопросы и выводить папу на чистую воду. Я развалился на стуле и скрестил руки на груди, возмущённо глядя на него. — Ты бы сбежал и до вечера не появился бы, — ответили мне. — А, по-твоему, я никуда не уходил и с нетерпением ждал их визита? Папа ничего не ответил. Ага, значит, я смог найти в его непрошибаемой броне брешь! Теперь нужно осторожно надавить и, при сказочном раскладе, я получу отмену всего того цирка с помолвкой и свадьбой. — Ты прав, — папа виновато опустил глаза, — я должен был рассказать тебе об их визите, прости. Но и ты пойми, что в такое напряжённое время маленьким графствам, на которые разбита наша разваливающаяся страна, нужно держаться вместе и помогать друг другу. А для этого нужно подписать договор, подкрепив его фактом, в котором будут заинтересованны обе стороны, лучше всего для этого подходит брак детей глав. Ты же всё это прекрасно знаешь, и, пожалуйста, пойди на уступки самому себе. В конце концов, это твой долг. Я знал, что это правда, хоть и не хотел признаваться в этом самому себе. Ну почему мир так устроен?! Неужели нельзя сделать любовь, свободную для всех? Почему такие как я — аристократы — должны ущемлять себя и свои чувства и выходить замуж за нелюбимых? Неужели папа любил моего отца, когда его родители отдавали его замуж? — нет! Он сам сказал, что в день свадьбы упирался и кусался, только бы изменить неизбежный ход событий. Возможно, с течением времени, я пойму эту несправедливость мира, но сейчас я не хочу жить по этим понятиям. — Милый, — папа погладил меня по руке. — Я понимаю твоё стремление к свободе, но пойми, так нужно. — Понимаю. — Спасибо, — папа улыбнулся, и в его глазах я разглядел яркие лучики тепла, редкое явление. Он отпустил мою руку и встал. — А теперь, будь добр, иди наверх, переоденься и спустись в музыкальный зал. Мистер Репсон уже ждёт тебя. — Но, — я попытался возразить, но папа прервал меня. — Никаких «но». Урок вокала и игры на фортепиано никто не отменял. Твоё отсутствие я смогу объяснить. — Но... — Лионель, — папа стал строгим, сейчас он не потерпит никаких возражений. — Живо. Я поднялся к себе. В комнате никого не было, всё, что принёс Паул, когда одевал меня, как по волшебству исчезло, на туалетном столике, которым я пользовался изредка, стояла миска, графин с тёплой водой и полотенце. Не без удовольствия скинул с себя костюм, снял кринолин, развязал корсет и закинул панталоны и рубашку куда подальше. Переоделся в чёрные обтягивающие брюки и белую рубашку с «воздушными» рукавами. Потом подошёл к столику, умыл лицо и стёр остатки косметики полотенцем; расплёл косу — завязал высокий хвост. Ну вот, хоть на человека стал похож. Через силу натянул балетки и, претворив за собой дверь, спустился в главный коридор, по нему добрался до музыкального зала.