Трон форов

Длинная полоса, красная, как потёк крови, прочертила ночное небо. Верный Пёс миледи поднял голову и втянул морозный зимний воздух. Он чуял присутствие зайцев, лосей; по ветвям деревьев, стряхивая колючий снег, топтались большие черные вороны; издали раздавалось осторожное уханье филина. Пес обнажил клыки — красная полоса ему не нравилась. От нее шёл — не запах, нет, но определенно дух опасности и тревоги. Рядом захрустел наст. Пёс миледи обернулся — к нему подходил любимец милорда. Огромный белоснежный зверь с глазами синими, как подтаявшая весенняя вода, он ступал уверенно, не обращая внимания на мелкие веточки, попытавшиеся вцепиться ему в жесткую шерсть. «Джоул», — подсказала память — не самого Пса, но женщины, душа которой постоянно и незримо жила под его черно-серой, испещренной шрамами шкурой. Джоул сел рядом, изящно обернувшись длинным белым хвостом, и поднял холёную породистую морду вверх. Приближающаяся красная звезда ему тоже не нравилась. Пес оскалился и рявкнул, напоминая, кто здесь главный. В огромной каменной пещере людей, именуемой Замком, милорд позволял своему любимцу вольности; впрочем, некоторые поблажки доставались и Псу — миледи всегда отличала его за верность, не гнушалась врачевать раны своими тонкими нежными ручками, когда Пес приползал, полуживой после очередной драки. Иногда она даже пела ему — держа большую песью голову на коленях, и тогда завитки ее волос цвета осенних листьев спускались ему на искореженную ожогами морду. Этого Псу хватало, и поэтому он никогда не думал соперничать с красавчиком Джоулом, верно и точно исполнявшим любые прихоти милорда, «умницей Джоулом», преданно охранявшим детей милорда и миледи, «синеглазкой Джоулом», образцово-показательно загоняющим несчастного хромого кролика на парадной охоте… Но здесь, в дремучей чаще ползущего по склонам Дендарийской Стены леса, все таланты городского белогривого пижона ничего не стоили. Здесь было место таких, как Пёс — сильных, поджарых тварей, с острыми зубами и жесткими сердцами. И любимец милорда посмеет любоваться ночным небом, только если он, верный Пёс миледи, ему это позволит. Он набросился на соперника резко, почти беззвучно. Клыки привычно захватили холку врага, пасть наполнилась чужой шерстью — очередь крови еще придет, он знал это, и предчувствие грядущей схватки наполнило его сильное мощное тело возбуждением. Джоул попытался вывернуться, Пёс наскочил на него сверху, прижимая к снегу всем весом. Любимчик милорда завертелся, заскулил и затрусил задом, как течная сука, и Пёс вдруг понял, как может отомстить извечному сопернику. Он отпрыгнул и снова набросился, теперь желая отнюдь не смерти своей жертвы… — Джоул, — хрипло выдохнули пересохшие губы. Когти скребли по белому покрывалу и жаждали впиться в разгоряченную, податливую и желанную плоть. Пёс вцепился в свою жертву, буквально вдавил всего себя в нее… в него… Он подмял под себя плотное тело Джоула, сжимая клыки в опасной близости от горла своей жертвы. Затем потянул его за загривок вверх и на себя, заставляя выгнуться и распластаться на снегу. Джоул дрожал, не делая попыток освободиться, он подчинился и замер в покорном ожидании. Его глаза были прикрыты, он дышал, не открывая пасти, не показывая зубов. Пёс крепко зажал его задними лапами, придавил весом, делая садку. И хрипло зарычал, когда почувствовал теплую петлю, покорно принимающую его плоть. Они сцепились и замерли в замке, слушая, как сливаются в один ритм их сердцебиения и дыхание. Он чувствовал… она чувствовала нежное прикосновение к губам, к тонкой шелковистой коже подбородка и шеи… знакомый запах любимого… согревающее тепло камина… За много миль от лесной опушки, ставшей свидетелем собачьих разборок, леди Корделия открыла глаза и сощурилась, осматривая покои. На краю постели сидел лорд Эйрел — еще не старый, крепкий мужчина. Он снимал штаны и рубашку, готовясь ко сну. Заметив движение жены, он неспешно взошел на ложе и потянул на себя одеяло, сшитое из звериных шкур: — Снова волчий сон? — ухмыльнулся он. Глаза у лорда Эйрела были ясные, серые. Почти такие же, как и у самой леди. «Это не единственное, что нас сближает». Корделия потянулась и коснулась его щеки — коротко подстриженной бороды с сильной проседью, шеи, могучих плеч, на которых остались следы былых битв… Эйрел выгнул бровь, и выжидающе ухмыльнулся — рука жены скользнула ниже, превращая приветствие в ласку. Уже через секунду невидимая ледяная броня, которой владетель Лихозимья, Дендарийских гор, Сумрачного леса, и прочего Севера привык окружать себя, дала трещину, а еще через некоторое время жар страсти смёл последние препятствия, толкнул их друг к другу, заставляя сжать, смять друг друга, вцепиться и не отпускать, брать жадно и отдаваться не менее пылко… При внешней холодности Эйрел обладал той редкой сильной чувственностью, которая неизменно пленяет женщину. Он начинал ласки сдержанно, осторожно касаясь кончиков грудей и целуя их закрытыми губами, словно нерешительный юноша. А затем его взрывала волна желания, поцелуи становились глубокими и жаркими. Пальцы ласково и бесстыже скользили по груди, затем вниз, мягко щекоча живот и талию. Потом его ладони потом нежно и настойчиво раздвигали ее сжатые бедра, преодолевая последний знак показной сдержанности. И тогда она с глухим стоном вцеплялась ногтями в его мощную спину, с силой прижимая к себе, и замирала, слушая стук его сердца в своей груди. В темноте зимней ночи с рычанием спаривались звери. В уюте покоев, отгороженных от мира крепостными стенами и бдительной охраной, с неистовой страстью любили друг друга мужчина и женщина. Про таких, каким родился дендарийский лорд, здесь, на краю Барраяра, говорили — «на нем печать зверя». Потребовалось много лет и путешествие в далёкие земли, до самой Бетанской Цитадели, чтобы он смог принять свою судьбу, с которой родился. Корделия частенько вспоминала их первую встречу — она с первого взгляда почувствовала в нем талант, во много раз превосходящий ее собственный. И снова и снова переживала открытие, сделанное в тот миг: она, постигшая искусство объединения душ, прочла тысячу книг, но так и не решилась на главный шаг, не отыскала то существо, которое ответит ей взаимностью, согласиться выполнять ее желания как свои собственные. Чего же стоит вся ее наука? А Эйрел… И тогда, почти 20 лет назад, он был готов пробовать, искать, пытаться снова и снова — но, не владея нужными знаниями, он чересчур сливался со своим проводником, и в итоге — терял часть души, которая оставалась в животных, рано или поздно забывающих о том, как быть человеком. Горечь утраты ломала его, дробила душу на осколки… Эйрел и Корделия. Лорд с печатью зверя и чужестранка, навсегда оставившая дом. Корделия нежилась в постели, положив голову на плечо Эйрела и слушая его тихое сонное дыхание. Свечи оплывали и дрожали на едва различимых сквозняках. Где-то далеко бежали по снежному покрывалу Пес и Джоул, их сильные, мощные и преданные до последней капли крови чудные звери. Здесь, в замке, этажом выше, о чем-то спорили их дети — Майлз, Марк и Елена, а может быть, и не спорили, а слушали сказки матушки Кости — сказки о волшебных зеркалах, оживающих мертвецах и Иных, правящих морозом. Корделия закрыла глаза, думая о том, что она счастлива. Ярко-красная комета летела по ночному небу, с каждой минутой приближаясь к намеченной цели. Ближе… ближе… Старый дряхлый волк, помнивший еще отца лорда Эйрела, поднял к небу слепые глаза. Ноздри втянули морозный воздух. В памяти шевельнулось воспоминание. Кому оно принадлежало? Щенку, когда-то найденному рядом с убитой огромным оленем волчицей? Хозяину леса, променявшему свободу на счастье разделить душу с человеком? Тому самому человеку, чей сын сейчас правил окрестными землями? Волк щелкнул полустершимися зубами на стекающую по небу каплю крови и зарычал. «Драконы».