В цепких объятиях ангста

Дазай никогда не думал, что вместо утопления, раздирания вен на запястьях, повешения или пули в черепе он погибнет от какой-то, подумать только, несчастной любви. Любовь, хах, само слово было так далеко от него, что он не мог применить его к себе, словно всё чувство, которое двигало, как говорили писатели книг, горы и истории жизни, так и не проникло в него, но всё же оставило за собой тот самый след, которого боялись все люди в мире: удушающий запах цветов и ростки из-под кожи. Они так и пробивались через шрамированную, испещрённую порезами и синяками кожу, натягивали её как воздухом, вздувались плотными венами стеблей и острым краем взрезали её изнутри, оставляя кровь, боль, не заглушаемую обезболивающим, и уродливую красную почку. Рано или поздно он должен был покрыться ими полностью и превратиться в подобие этой любви, о которой он не знал и не мечтал никогда. Легенды, о которых ему никогда не рассказывали родители, оставшиеся в глубинах памяти в столь далёком её уголке, что он не был уверен в его правдивости, гласили, что у людей, обраставших подобно ему, всегда были истории за душой, которые могли рассказать только кусты цветов и стеблей на их телах. Они умирали за свою любовь, страдали за то, чтобы человек, который был им дорог больше их заканчивавшейся жизни, был счастлив, передавали каждую частицу своей силы тому, из-за кого были готовы превратиться в цветущую, дурно, резко пахнущую клумбу. Любовь и Дазай? Нет, скорее насмешка судьбы над ним. Разве тот, кто был подле него на каждом задании, достоин был того, чтобы умирать за его жизнь? Разве нужна была ему эта увядающая жизнь, если он обзывал её грязью, бесполезным существованием, жалким подобием, разве готов он был принять её от Дазая, впустить к себе и жить с ней в единстве, храня память о том, кого ненавидел всем сердцем? Разве не проще было закончить всё намного быстрее, и не дать проросшим сквозь бинты на груди веткам оплести его лёгкие и сердце? Дазай был бы рад, но каждое прикосновение к бутонам было как нож по обнажённым нервам, и каждый ломавшийся под приталенной строгой одеждой стебель раздирал ненавидимой болью всё тело с таким остервенелым упорством, что Дазай был на грани истерики. Он бежал от боли всю жизнь, вычёркивал все способы суицида, где он мог пострадать раньше, чем умереть, но эта жизнь становилась всё только больнее. Он не знал ни хороших чувств: привязанности, любви, — ни плохих: страдания и обиды, — но это всё, вся ситуация в его клумбе перепутанных мыслей и состояний меняла его. С каждым новым кольцом плотных тюльпанных стеблей, обвивавшем его по рукам, по груди, по ногам и по шее, он чувствовал только разочарование, и, эй, где было то счастье, которое должно было быть в этой смерти? “Счастье умирать за человека, которому предстояло жить”? Чушь для детей, боящихся лепестка на запястье в младшей школе от соседа по парте, ревущих от него до появления родителей, объяснявших, что только от сильнейшей любви можно было израсти палисадником. Он бы в жизни не решился умереть за Накахару Чую, того, кого он и сам всей душой ненавидел, да вот, видимо, было за этой жестокой ненавистью что-то, чего он не чувствовал, но что разъедало его только сильнее и упорнее. Чуя не спрашивал у него, что за запах опутывал его вместо парфюма, но его презрительный взгляд лучше слов говорил, что он знал. Лекарством было лишь ощущение ответной любви; а за этой болезненной ненавистью цветы тянулись будто из самого нутра Дазая, продираясь сквозь него широкими толстыми листьями. Дазай всегда хотел умереть, но он хотел, чтобы смерть хотя бы играла по его условиям. Какой толк был в смерти от глупых тюльпанов? Чуя, наверное, тоже не смог бы ответить на этот вопрос. Ему ведь никто не рассказывал этих легенд, не приукрашивал их словами о доблестной смерти и романтичной любви, он, может, вообще не считался вселенной за то существо, в котором могло зародиться семя любовного отмщения. Что ему было с Дазая, чьи кроваво-бордовые тюльпаны уже рвали органы, оплетаясь вокруг? Ничего. Может это и было важным в сложившемся. Может, важными были только чувства Дазая по поводу собственной смерти и то слишком тёплое отсутствие боли от прикосновения Чуи к пробившему глазницу цветку. Может, если уже ничего нельзя было изменить, ему и оставалось только расцвести перед тем, как зачахнуть. И уже не была такой важной несправедливость всей этой любви с ярким тюльпанным запахом в его сердце.