В цепких объятиях ангста

У Дазая от этой Вселенной постоянно оставалось чувство, что она не была готова к своему развитию. Иногда, взаимодействуя с другими людьми, он чувствовал, будто они не живые, будто они не дописаны, будто они не совсем даже люди, а скорее модельки в игре, похожей на те, что он когда-то любил и взламывал ради интереса. Реальность-игра. Люди, у которых от собственной воли был десяток прописанных в скрипте фраз и пресловутое “Да, босс”, в котором интонация граничила с механической. Дазай бы не удивился, если бы однажды со своего места в небоскрёбе Портовой Мафии он увидел половину города пустой и тёмной, как с нависшей над ней тучей, закрывающей тенью жизнь: закрытая локация, путь запрещён, подождите следующего уровня, года жизни, важнейшего решения, переворачивающего сюжет. Может, и он тоже не должен был быть игровым персонажем, но он чувствовал, что принимал решения сам и управлял собой с помощью своей воли. Чувствовали ли это и другие люди в его окружении тоже? Это был спорный вопрос, он его и не задавал. Как это ощущали не совсем люди? Чуя был рядом и почти всегда стоял по правую руку от массивного кресла. Можно было спросить его. Может, божественная сущность, сила хаоса внутри него разбила бы этот вычищенный порядок шлифованной Вселенной, и Дазай перестал бы чувствовать себя в ней так... одиноко. Если бы ей нужен был толчок в спину, он бы его осуществил. Только он не был уверен даже в том, что Чуя понял бы его и не ушёл со своего поста телохранителя. У него были пустые глаза, в которых почти не отражалось жизнелюбивого света, оставшегося в воспоминаниях другого Дазая. — Никто не смеет пытаться совершить покушение на твою жизнь, — говорил он с яркой ухмылкой и тёмным, мутным взглядом, с интонацией, очень знакомой где-то в глубинах воспоминаний, но совершенно не живой, — тебя могу убить только я. Дазай согласился бы на это, возможно, если бы это в последний момент позволило ему почувствовать собственную жизнь. Но у него была другая миссия в этой Вселенной. Он чувствовал собственную приближающуюся кончину. Чувство отдавало сладостью ожидания и горечью предыдущих ошибок. Его запястья были чистыми, шея — целой, но он носил на них бинты в память о том, кем он был в других Вселенных: свободным, наигранно весёлым, стремящимся закончить свою жизнь в шутку и всерьёз, за закрытыми дверями комнаты в общежитии Агентства. Он был уставшим от жизни, но он там жил. Ему было, от чего уставать. В этой Вселенной пустым было всё. — Чу-уя, — иногда звал он посреди ночи, когда даже стоящие за дверью охранники уставали и прислонялись к массивным дубовым дверям. Эти двери можно было закрыть на замок и остаться одному в этом мире, попытаться приблизиться к тому ощущению, что он хранил в своей зря проснувшейся душе. Он делал это несколько раз, но постоянно одиночество росло в нём, затопляя сверх меры, и он ещё не мог утопиться, не выполнив миссию, так что он открывал двери и каждый раз запускал Чую, злящегося и плюющегося проклятиями на “нерешительного босса”, обратно. — Чуя, иди сюда, — звал он, и Чуя повиновался по заложенному механизму подчинённый-руководитель, подходил ближе и низко склонялся над креслом, обдавая запахом неживых, парфюмированных цитрусов и задушенных сигарет. Дазай обвивал руками его окольцованную шею и прижимал к себе, разбивая его губы своими, вплавляясь в них, упиваясь той частью энергии, которая вселенная в игре подарила этому Чуе. Это не разбивало так же хорошо его одиночество, но под сильными руками, сжимающими его тело, и крепкими ругательствами он чувствовал его намного, намного слабее. Он не чувствовал себя живым, но пустоты вокруг него было меньше. Это ещё не значило присутствие света, но ощущение рыжего огня оплетало его, сжигая по клеткам его целое тело, так что иногда Дазай мог в него просто поверить. В этой Вселенной многим людям можно было только что верить, только и представлять их живыми, а не запертыми в игре, где нет выхода, в визуальной новелле с примитивной развилкой на перепутье событий. Дазай Осаму, писавший эту Вселенную, был дураком. Одиноким гением-дураком, отдавшим всего себя ради исправления детской травмы, ради кого-то другого — совести, наверное, оставшейся в этой Вселенной в живых. Вся его энергия ушла на эту глупую, но притягательную мечту, в которую этому Дазаю пришлось поверить. Он исполнял мечты другого себя, которого и не помнил практически до недавнего времени. Кто он был без этих воспоминаний? Простой исполнитель без собственных умыслов. Зачем он пытался избавиться от них, расплавляясь в диване, стоящем в углу кабинета, прижатый к нему маленьким, массивным телом? Он не знал ответа на этот вопрос. Но эта энергия, ещё не свет, но огонь фокусника, этот сахарозаменитель, фальшивая преданность в фальшивом картонном мире держала его выше, чем грань существования, за которой была только преждевременная смерть от разочарования в своей жизни. Жизни? Была бы ещё эта жизнь...