Проклятие мастера

      Далекий волчий вой вырвал меня из тягостной дрёмы, коей я предавался последние несколько часов, силясь забыться от мучительного холода и ужасов некстати разыгравшейся непогоды. Ах, с какой радостью я бы остался на постоялом дворе еще на некоторое время, пока не установятся окончательно погожие дни, однако это было никак невозможно из-за срочного письма матери, что до сих пор лежало у меня во внутреннем кармане серой суконной шинели наивозможно лучшего качества, что я мог себе позволить на довольно скромный оклад младшего учителя городской гимназии. Впрочем, не в моем положении было жаловаться, ибо доля наследника обедневшего имения в N-ской губернии могла быть куда незавидней. Например, на военной службе, не сильно изменившейся в своей жестокости и кабальности со времен государя Петра Алексеевича.       Жизнь в величественном и, вместе с тем, мрачном Петербурге давала мне ощущение некоторой свободы и самостоятельности, а жалованье позволяло со спокойной совестью отказываться от денег, присылаемых матерью, что она тайком отрывала от своего скудного содержания, выделяемого ей дядей Симеоном Николаевичем - родным братом моего покойного отца.       Несправедливость положения бедной вдовы, вынужденной существовать на жалкие подачки деверя, распоряжавшегося ее же имуществом в качестве опекуна, до глубины души возмущала меня. Однако я не имел ни связей, ни возможностей, дабы изменить это. Кроме того, в одну из последних наших встреч дядя ясно дал понять, что благополучие матери и маленького брата Алексаши будет прямо зависеть от моего послушания.... Но теперь Господь, должно быть, услышал наши молитвы и призвал пред свои справедливые очи моего бесчестного дядю, успевшего напоследок промотать остатки капиталов и заложить наше родовое имение в оплату карточных долгов.       Теперь мне надлежало незамедлительно явиться домой, дабы вступить в законные права владельца некогда небольшого, но процветавшего поместья. Увы, я даже отдаленного представления не имел, как спасти дорогое моему сердцу имение, которое просто-напросто улетит с молотка на наших же глазах…       Администрация гимназии, где я преподавал, отнеслась с пониманием к сложившимся обстоятельствам, и мне был милостиво предоставлен отпуск и небольшое пособие на дорожные расходы. Положа руку на сердце, я и сам рад был хоть на время сбежать от косых, сочувственных, злорадных, любопытных взглядов коллег. Ведь я был всего лишь желторотым, едва покинувшим студенческую скамью учителем без стажа и сколь-нибудь значимого положения. Статус старшего сына обедневшей дворянской семьи заставлял их быть со мной учтивыми, но не более чем было необходимо, чтобы соблюсти приличия. И вот уже шестые сутки почти беспрерывно нахожусь я в дороге, останавливаясь на ночлег на постоялых дворах, однако практически не отдыхая, ибо в теплых натопленных комнатах сон совсем не шел ко мне, и я, сходя с ума от волнения и тоски, бродил всю ночь по комнате, шумом своим мешая соседям. Камердинер мой остался в Петербурге, и мне приходилось тратить драгоценное время на собственноручную чистку сапогов и шинели, а также прочие необходимые гигиенические процедуры наподобие умывания и бритья, что лишь усиливало мое раздражение и желание поскорее закончить это постылое, неприятное путешествие, сопровождаемое бесконечной, пронизывающей январской стужей.       Запоздало признаю — было огромной ошибкой выезжать на ночь глядя, противу увещеваний моего кучера. Луна в черном звездном небе манила, обещая спокойную светлую дорогу, но спустя два часа после нашего отъезда с постоялого двора небо затянуло тучами, и разыгрался такой буран, коему вполне пристало бы сопровождать старые бабушкины сказки о нечистой силе, чертях и колдунах. Я подтянул повыше шерстяное одеяло, укрывавшее давно закоченевшие ступни и колени, проверил, крепко ли закрыт фартук, спасавший мое укрытие от врезающихся в него зарядов снега, и забормотал молитвы, силясь перекрыть матерную брань от души костерившего меня, сидящего на козлах, возницы Григория. Я искренне сочувствовал ему и даже позвал было внутрь кибитки, дабы переждать непогоду, но был немилосердно прозван бестолковым вертопрахом и сопляком, который ради глупой прихоти готов угробить честного человека посреди этакой божьей страсти. Мне оставалось лишь покорно слушать ругань и проклятия, уповая, что вскоре непогода уляжется, и мы благополучно доберемся до следующего населенного пункта.       Протяжный, глухой, словно идущий из глубин Преисподней вой повторился уже ближе, и я испытал нешуточные опасения за наши с Григорием жизни. — Нннно! Пошли, родимые! Гони, сволочь такая! — крикнул кучер, щелкнув кнутом над лошадиными крупами. Неизвестно, что больше напугало их — приближающаяся опасность или звук кнута, но кибитка ускорилась и теперь легко летела на жирно смазанных полозьях по заснеженной дороге, определяемой исключительно благодаря верстовым столбам. — Ах, мать твою растак! — жалобно, плаксиво выругался Григорий. Я рискнул приподнять полог и к ужасу своему увидел, как параллельно нашему бегу, по сугробам, высоко подкидывая лапы, несутся огромные серые тени. Верно не мешали их голодным утробам летящие в оскаленные пасти охапки снега — волки легко держали одинаковую с нами скорость, желая не упустить поздний, но желанный ужин. Лошади же наши ужином становиться не захотели.       С испуганными криками понесли они кибитку, не разбирая дороги, глухие к крикам кучера, ведомые лишь безумным смертельным страхом… Я не успел понять, как произошло, что упряжь лопнула, и успел лишь увидеть, как лошади несутся в одну сторону, а кибитка в другую, заваливаясь на бок. Меня отбросило на одну из боковин, сверху посыпались вещи. Кибитку страшно тряхнуло, затылок разломился болью, и меня накрыла тьма...       Очнулся я… Сложно сказать когда. Сознание вернулось ко мне, сопровождаемое нестерпимой болью в расшибленном теле. Вокруг была кромешная темнота и тишина. Я понял, что экипаж лежит на боку, а сам я оказался погребен под своим же нехитрым багажом.       Я хотел позвать Григория, но, опасаясь, что волки могут оказаться поблизости, не стал кричать, а замер и прислушался. Нет, ни звука не доносилось вокруг. Вой метели тоже прекратился, я был совсем один в пустом темном пространстве. Это напугало меня еще больше. В панике я спихнул с себя дорожный сундучок и, морщась от ужасной боли в затылке и правом плече, стал подниматься, надеясь, что мои движения не накренят кибитку, и я не кувырнусь с ней в какой-нибудь овраг, окончательно переломав кости. Я встал на колени и осторожно раздернул фартук со стороны козел. Голова моя немилосердно гудела, но я смог сообразить, что мы со злополучной кибиткой уже оказались точнехонько посреди глубокого оврага, следов Григория нигде не видно, а надо мною, словно насмехаясь, висела полная белая луна, скрываемая периодически набегающими мохнатыми тучками.       Ноги и руки едва слушались меня, когда я полз по самой пологой стенке оврага, выбираясь на свет божий. Подъем давался тяжело, и уж совершенно не было речи о том, чтобы тащить с собой багаж. Наконец я выбрался и, обессилев, просто лег на снег, переводя дух. Хотелось закрыть глаза и провалиться в сон, не чувствуя более холода, боли, отмерзающих конечностей, но я понимал, что сон мой станет в таком случае вечным… А ведь еще неизвестно, что сталось с Григорием, вдруг лежит он где-то рядом и ждет, когда я приду ему на помощь.       Я завыл не хуже волка, поднимаясь на ноги, которые буквально молили, чтобы я не пытался встать выше четверенек, но я пересилил себя и, в конце концов, даже согрелся немного от своих усилий. Однако радость моя оказалась скоротечной… Бездыханное тело кучера я обнаружил в дюжине шагов от себя. Беглый осмотр сообщил мне, что бедняга при падении с козел свернул себе шею. — О, Господи! — застонал я, осознавая, что участь Григория не так уж и ужасна по сравнению с моей. Он хотя бы умер быстро.       Приказав себе держаться, я огляделся. Позади меня темнел лес, который мы проехали во время бури, а вокруг простиралось бескрайнее белое море снега… Но что это? Вдалеке я заметил еще одну темную полосу и тонкие белые столбики, курящиеся вверх, да еле заметные желтые, размером не больше светлячков, огоньки. Деревня! Там люди! Я могу спастись… Если только доберусь туда, не сгинув окончательно.       Тучи почти ушли, но взамен явился трескучий мороз, верно собиравшийся положить конец моим невзгодам. Я не стал терять времени даром и, насколько мог быстро, направился в сторону деревни. Решимость моя была столь велика, что я не сразу заметил, как чуть позади меня осторожно крадется пара хищников, скорее всего отделившихся от преследовавшей кибитку стаи.       Я обернулся, замер, затем медленно стал поднимать руки к горлу, дабы защитить его, когда волки бросятся на меня. Ворот шинели был толст, но он не задержит надолго голодных и свирепых зверей. А у меня собой не было ничего, чтобы хоть как-то отбиться от волков. Бежать было нельзя, да я и не мог, посему недвижимо стоял, ожидая самое худшее.       Наконец животные сочли, что расправа надо мной не представляет для них трудностей, и один из них, припав грудью на снег, оскалился, а затем прыгнул на меня, заваливая оземь. Я закричал, когда волчьи зубы вцепились в суконный рукав. Это послужило сигналом для второй твари, и еще одна пара челюстей, намертво вцепилась в мою лодыжку. От боли потемнело в глазах, свободной рукой я замолотил первого волка по мохнатой башке, и он, выпустив шинель, начал кусать меня за кисть, без труда прорывая перчатки. В ноздри ударил запах крови, и я лишь успел попросить мысленно прощения у матери и у Бога. Затем мне стало все равно...       Словно сквозь толстую пуховую перину донеслось до меня лошадиное ржание, и я решил было, что глупые лошади наши вернулись лишь за тем, чтобы оказаться растерзанными. Но второй раз за день ошибся. Массивные черные фигуры закрыли небо, я уловил, как огромное, поблескивающее металлом подковы копыто опускается на волчью голову, проламывая ее. Справа от меня послышалась возня и глухие удары. Второй волк завизжал, отпуская мою ногу, затем в мгновение ока все стихло…       Теплая усатая морда ткнулась мне в лицо, и мягкие губы осторожно зашлепали по щекам, приводя в чувство. Я повернулся на бок, уклоняясь от нежных лошадиных поцелуев, но тут в спину уперлось что-то крепкое, и я услышал фырканье… — Спасибо, лошадки, спасибо милые! — задыхаясь, пробормотал я, ощупью дотрагиваясь до лошадиной головы, чтобы ухватить за поводья, но обнаружил лишь незатейливый веревочный недоуздок. Да и широкая эта голова принадлежала явно не простенькой почтовой лошадке. Великолепный гнедой орловец тряхнул черной гривой и звучно захрапел. Его товарищ, не уступающий ему мощью и статью, перебирал крепкими ногами в яблоках, на которых темнели пятна крови поверженного волка, чья обмякшая туша валялась рядом.       Гнедой снова опустил голову, милостиво позволив взять его за недоуздок. Серый подошел ближе и начал тихонько подталкивать меня в спину, побуждая встать. Но увы, силы окончательно оставили меня, и я заплакал, гладя склонившиеся ко мне теплые добрые морды моих спасителей. Гнедой вдруг высвободился и недовольно затряс головой, затем преспокойно плюхнулся в снег, а серый начал энергично бодать меня, пока я не повалился на спину гнедого. Рысаки деловито и осознанно помогали мне, не обращая внимания ни на мое изумление, ни на тот факт, что никакая, даже очень разумная лошадь, так себя не ведет. Убедившись, что я крепко сижу, вернее, лежу на лошадиной спине, серый одобрительно заржал, и гнедой аккуратно стал подниматься, не выказывая никакого недовольства из-за того, что я больно вцепился в густую черную гриву. Затем быстрым и легким шагом жеребцы пошли в сторону деревни, идя, очевидно, превосходно знакомой обоим дорогой. От спины гнедого приятно пахло сеном и человеческим жильем. Я жадно вдыхал душистый жар густой зимней шерсти, не имея больше сил ни радоваться, ни думать о том, что со мной будет, ни, к стыду своему, о погибшем Григории. Мерное покачивание и нарастающая слабость сморили меня, и я почти не помнил, как въехали мы в тихую спящую деревню.       Сквозь сон я слышал стук по деревянной воротине, затем скрип отворяемой двери и торопливые шаги по скрипучему снегу. — Это что такое, а? Нагулялись, шельмы? А я не сплю, жду их! Вот я вас, стервецы! — раздался хрипловатый мужицкий говор. Мягко скрипнула хорошо смазанная воротина, и мои спасители покорно вошли во двор. — Бааатюшки святы! — ахнул мужик, вероятно, заметив меня, лежащего безвольным мешком на спине гнедого. — С кабака опять кого притащили? Ах, негодники! Хворостина по вам плачет. Вот я сейчас мастеру Стефану скажу, что вы за старое взялись! Гнедой возмущенно заржал, ему вторил высокий голос серого, и мужик осекся. Широкие ладони легли мне на спину и легонько встряхнули. — Эй, господин хороший, — обратился ко мне мужик. — Ты живой, али как? — Живой, — разлепил я, запекшиеся губы. — В дороге… Сани перевернулись… Волки... — Боже милостивый! — воскликнул мужик, каким-то чудом разобрав мои отрывистые реплики. Он осторожно ощупал мою правую, искусанную с руку, заметил капающую на снег кровь и закричал: — Мастер! Мастер, подите сюда скорее!       Я не открывал глаз, боясь, что это действие окончательно лишит меня сознания, и я просто соскользну со спины гнедого прямо под ноги мужику. — Чего разорался, Михей? — ленивый, бархатный голос был тихим, но проникал, казалось, до самых затаенных уголков моего зыбкого сознания. — Разгильдяи приперлись? Так гони их в стойло… — Я не потому ору, мастер, ты вишь чего делается? Раненого наши молодчики привезли! — Что ж ты сразу не сказал, олух? — бархат исчез, голос стал жестким, резким, и в нем отчетливо проступили повелительные ноты. Невиданная сила в мгновение ока сдернула меня с лошадиной спины, я вскрикнул, а незнакомец легко и уверенно понес меня к дому. По дороге он на миг остановился. — Что стоите, два одра? Прочь с глаз моих! Пожрать им кинь, Михей, я парнем займусь… Несмотря на грубый окрик, на руках загадочного мастера я наконец ощутил себя в безопасности и позволил сознанию покинуть меня.