Проклятие мастера

      Разбудил меня скрип половиц и стук расставляемой на столе посуды. Я открыл глаза и обнаружил, что нахожусь на кровати в маленькой комнатушке с единственным маленьким и узким окном. Постель, в которой я спал, была простой, но чистой и опрятной, гостеприимные хозяева не поскупились даже на туго набитую пухом подушку в холщовой наволочке. На улице уже рассвело, что означало, что проспал я довольно долго.       Когда света в комнате стало достаточно, я решился оглядеть себя, всерьез опасаясь, что после волчьего нападения, пальцев на моей правой руке может оказаться меньше, чем было предусмотрено матерью-природой. Превозмогая довольно-таки сильную боль в плече, я выпростал руку из-под одеяла. Пальцы были на месте, туго перевязанные полотняными бинтами, изнутри напитавшимися какой-то мазью. Я поднес бинты к носу и уловил легкий травяной запах с сильной резковатой нотой мяты. На ткани бурели кровавые пятна там, где волчьи зубы прокусили кожу, и неприятная мысль поразила меня. В затылок снова дохнуло ледяное дыхание смерти, но теперь, конечно, остается только ждать, пока не выяснится бешеными ли были волки. Как все некстати! Уныние овладело мной, и мне вновь понадобились все силы, чтобы не раскиснуть. Я наскоро вознес Богу молитву, горячо благодаря его за ниспосланную помощь в виде двух необычайно умных жеребцов и их хозяев, не бросивших меня погибать в эту страшную ночь. Но если уж мне суждено умереть от rabies*… значит на то Воля Его.       Я немного успокоился, и голову мою заняли иные, низменные вопросы, касающиеся удовлетворения естественных надобностей. Кряхтя, как наш старый профессор риторики, я откинул теплое стеганое покрывало и спустил с кровати ноги, которые тут же коснулись чего-то пушистого. Я посмотрел вниз и вновь преисполнился благодарности своим хозяевам за прехорошенькие, утепленные изнутри желтовато-серым мехом охотничьи онучи*, благодаря которым мне не придется в отсутствие привычных домашних туфель студить ноги на грубом дощатом полу. Я сунул в них ступни, встал и потоптался, проверяя, сильно ли я вчера обморозился. Жесткий мех приятно покалывал кожу, но более никаких неудобств я не замечал. Пока я был в беспамятстве, меня раздели, и теперь на мне была лишь длинная сорочка и фланелевые кальсоны, а вся верхняя одежда лежала стопкой на приземистом кованом сундучке возле окна. С сожалением я констатировал, что шинель безнадежно испорчена, а средств на покупку новой у меня не было.       Ситцевая занавеска, что прикрывала вход в комнатушку, отодвинулась, и на пороге возник рослый детина с сивой шевелюрой, короткой бородой на добродушном широком лице и веселыми голубыми, как полевые колокольчики, глазами. На могучих плечах едва ли не трещала по швам просторная синяя рубаха с закатанными рукавами, обнажавшими мускулистые ручищи. Из-под длинного подола виднелись толстые стеганые портки, краями изрядно не доходившие до лодыжек, а обувь представляла собою старые разношенные башмаки. Детина одобрительно оглядел меня, убедившись, что я вполне твердо стою на ногах, смущенно кашлянул и произнес: — Никак проснулись, барин! — Проснулся, слава Богу! — подтвердил я, гадая кем, являлся этот мужик, возрастом едва ли сильно старше меня самого. Более всего он походил на слугу или подмастерья. — А ты кем будешь, мил человек? — Михей я, в учениках у кузнеца тутошнего хожу-с, — представился парень не без гордости. — Юлий Никонович Кузьмин, покойного помещика N-ского уезда Никона Николаевича Кузьмина старший сын, — отрекомендовался я в ответ. — Проездом из Петербурга. — Угум, — растерялся Михей, вмиг утрачивая ухарство перед внушительным словом «Петербург». — А дозвольте спросить, в каком чине служите-с? — Учителем в гимназии, — ответил я. — В минувшем году получил коллежского секретаря. Судя по всему, скромное звание учителя произвело на него большее впечатление, чем статский чин, значение которого он вряд ли понимал.  — Откушать извольте-с, господин учитель, — пригласил он, подтверждая мои догадки. — Токмо у нас по-простому, без деликатесов, уж не обессудьте. И Михей деликатно исчез, притворив занавеску. — Благодарю, — я рассеянно повертел в руках жилет. Приличия требовали предстать перед хозяевами дома в благопристойном виде, однако ломота во всем теле не располагала к активным телодвижениям. Но тут общительный подмастерье вновь пришел мне на помощь. — Вы, барин, того, особливо не наряжайтесь, не в министерствах чай, — зазвучал его голос. — Небось болит у вас все теперь, что руками лишний раз шевелить, верно? Я бы помог, да не разумею, как с вашим платьем управляться. Кузнец я, а не камельдинер. Выходите так, не стесняйтесь, мы люди маленькие, этикетов не учили… Шалька там, на сундуке лежит, плечи прикройте, чтоб не продуло. Сейчас и мастер мой подойдет, позавтракаем… Але вам в комнату подать? — Нет-нет, я иду — поспешно ответил я, накидывая на плечи большую колючую шаль.       Я запахнулся поплотнее и вышел в просторную жарко натопленную горницу, посреди которой, ближе к окнам, стоял стол уже накрытый к трапезе. Едоков предполагалось немного. Я увидел три плошки с аппетитно парящей кашей, на поверхности которой таяли большие куски превосходного желтого масла, стопку румяных блинов; возле нее стояла крынка со сметаной и горшочек не то с вареньем, не то с медом, небольшое блюдо с пирожками, ржаная краюха. Во главе стола уместился потемневший от времени самовар и жестяночка с колотым сахаром, а чуть поодаль — недвусмысленный стеклянный графинчик и стопки.       Зря, ох зря переживал Михей. Знал бы он, как я, выросший, по сути, в деревне, был рад этой простой сельской еде после отвратительного меню казенных заведений столицы. Я с интересом принялся оглядываться по сторонам, подмечая, что, несмотря на явное отсутствие женской руки, жилище радовало чистотой и несколько аскетичным уютом.       Подмастерье пододвинул для меня старенькое плетеное кресло, накрытое чьим-то овчинным тулупом мехом кверху, и я мысленно улыбнулся нежданному комфорту, особенно памятуя о том, что седалище мое давным-давно привыкло к жестким классным скамьям.       Я с удовольствием потянул носом, но потребности насущные решительно препятствовали желанию немедленно накинуться на еду. — Мне бы, дружочек, эм… освежиться, — намекнул я, надеясь, что Михей поймет. — Не привык я, знаешь ли, за стол спросонья… — В сенях закута есть, как выходите, направо дверка, — подсказал Михей. — И ковш с водой на лавке будет, я только горяченькой налил. Обернулся я по своим делам быстро, и зябко кутаясь в шаль, с удовольствием возвратился из выстуженного отхожего места, традиционно сообщавшегося с хлевом, в благословенное тепло избы. Здоровую руку и лицо, наскоро обмытые из медного кувшина, за неимением полотенец пришлось вытереть о сорочку. Перед тем как сесть за стол, я порыскал глазами в поисках икон, однако не обнаружил их. Задавать вопросы Михею я посчитал неуместным. В чужой монастырь…       Наскоро про себя я прочел молитву, перекрестился и, наконец, позволил себе присесть. Едва я устроился в кресле и налил себе чаю под воркотню суетящегося Михея, как дверь отворилась, и на пороге появился хозяин дома.       Он остановился в дверях и лениво разглядывал меня, распоясывая светло-серый армяк отлично сидевший на его стройной фигуре. А я невольно залюбовался им. Если добродушный Михей походил на неуклюжего дрессированного мишку с ярмарки, то вошедший напоминал возвратившегося с удачной охоты барса. Всего на палец ниже ученика, кузнец был широк в плечах, не грузен. Движения его были уверенны и легки. Возраст его определить я затруднялся, но явно уже почтенный — годам к тридцати**, а лицом он слегка походил на цыгана, и, возможно, имел кого-то из этого народа в предках. Он явился без шапки, и снежинки, обильно припорошившие его голову, таяли, капая с черных длинных, по петровской моде, волос. Бритьем он явно пренебрегал, вернее, судя по темной щетине, делал это не слишком часто и охотно. Но не этим наиболее примечательно было его лицо… Живые светло-карие глаза мастера излучали ум и благородство. То, о чем обычно нельзя судить, не видя поступков человека. Я же понял это, едва встретившись с ним взглядами. Однако правильной формы губы были сжаты в тонкую жесткую линию, да сам вид хозяина говорил о том, что он не слишком доволен нарушением привычного уклада жизни.       Я поставил чашку на стол и поднялся с кресла, приветствуя его. — Ввиду плачевного своего положения, я не имел чести быть представленным, — начал я, подсознательно улавливая огромную социальную разницу между мастером и его учеником, не позволившую мне обратиться к этому человеку, как к простому мужику. — Кузьмин Юлий Никонович, к вашим услугам. — Стефан, — отрезал кузнец, нисколько не впечатленный моими учтивыми манерами. — … а по батюшке? Кузнец покачал головой. — Просто Стефан. Я тут один такой, не перепутаете. Сказав это, он слегка улыбнулся, а у меня тотчас по телу, непонятно отчего, прошла крупная дрожь. — Михей, ты что опять поленья раскидал? — прикрикнул кузнец, теряя ко мне интерес и одновременно стаскивая высокие, блестящие от дегтя, сапоги. — Я тебе сколько раз говорил? — Виноват, дядь Стеш, — великовозрастный ученик потешно всплеснул ладонями и бросился подбирать и впрямь рассыпанные возле русской печки поленья. — Что за «дядь Стеш»? — нахмурился Стефан, вытаскивая из-под скамьи такие же, как у меня онучи. Скинув армяк, он остался в белой льняной рубахе, подпоясанной тонким шерстяным поясом и суконных штанах, обшитых спереди кожаными накладками. — Мастер! — немедленно поправился Михей, торжественно потрясая суковатой деревяшкой. — Будет уже дурака валять, и без того сегодня задержались, а работы невпроворот, — строго сказал Стефан, подходя к столу и присаживаясь рядом со мной на кондовую табуретку из крепкого бруса. — А водяру на кой ляд приволок? Попробуй мне только с утра ужраться — так клещами по горбу приложу — до Пасхи не разогнешься. — Да я ж не себе, — заблеял Михей. — Бааарину. — Нельзя барину. Барин башкой шибанулся, шишку огроменную набил, как бы совсем не поплохело. Дайте-ка, сударь, — без обиняков обратился он ко мне, беря мою руку в свою для осмотра. Я зачарованно смотрел, как ловкие сильные пальцы на удивление бережно ощупали суставы пальцев, болезненную припухлость на мякоти ладони и, наконец, запястье. — До свадьбы заживет, — удовлетворился результатом осмотра Стефан. — Дожить бы до свадьбы… Ну как бешеный окажется, — поделился я своим опасением. Кузнец поднял на меня свои насмешливые очи. — Не бешеный, — сказал он. — А вам откуда знать? — Знаю, — не терпящим возражений тоном заявил Стефан, и добавил, — хотите, подите в сарай, спросите самолично. — Никак освежевал уже? — подивился Михей. — Ты ж за телом кучера евонного поехал, а волков прихватил. — Телом староста занимается, на то он и поставлен, а мне обутка новая нужна и воротник неплохо бы справить. Я подивился равнодушию тона, с которым кузнец говорил об усопшем. Михей, впрочем, так же не выглядел удрученным. — Управляющего вызвали? — спросил он, размешивая ложкой кашу и украдкой косясь на графинчик. — Вызвали, — Стефан по-хозяйски сунул в мою здоровую левую руку пирог и подвинул чашку. — Пейте, Юлий Никонович, остынет. — Спасибо, — поблагодарил я. Пирог был свежим, душистым и очень вкусным, с визигой и вареным яйцом.       Некоторое время мы уделяли трапезе, нарушая молчание лишь стуком ложек да прихлебыванием из чашек. Михей по деревенскому обычаю пил чай из блюдца, вприкуску с сахаром, каждый раз старательно дуя на кипяток и все равно обжигаясь. Иногда он поглядывал на водку и печально вздыхал. — В кои-то веки эти двое доброе дело сделали, стало быть, исправляются, — сообщил Михей, за очередной свой вздох получивший сердитый взгляд хозяина. — Ну да, — процедил тот сквозь зубы, — а сараюшку солдатке Параскеве третьего дня кто развалил? А у деда Анастаса кто на крышу хлева вперся, чуть свиней не передавил? Вот хоть режь меня, а не поверю я в такие «исправления». — Дык молодые ишшо, — протянул Михей, предпринимая попытку похитить графин. — Дури-то выше крыши. — Все вы тут молодые! — огрызнулся Стефан, выдергивая графин из-под пальцев Михея. — И у всех дурь, и не знаешь, что с вами всеми делать! Доброе дело! Дудки! Кузнец повернулся ко мне, снял с графина пробку и отхлебнул из горла, даже не поморщившись: — Вот вы, сударь, какого лешего в такую дрянь поперлись? Вроде при шинели, образованный, может даже и орден у вас имеется, должны соображать были! Вот что за надобность такая неотложная? — Ордена мне пока не положено, — улыбнулся я, — а надобность у меня была большая. И я кратко поведал о смерти дяди и необходимости незамедлительно вступить в наследство. — Во-о-от оно как! То дело, конечно, важное, — мне вдруг послышалась в его голосе издевка. — Небось, велико наследство то, раз жизнь не дорога. Мне стало крайне неприятно от его слов. Стефан почти неприкрыто обвинял меня в смерти кучера, и я хотел было сказать о том, что спешил из-за остающейся без крова матери и маленьком брате, но передумал. Теперь это выглядело бы попыткой оправдаться. Я хоть и не имел толком ни чина толкового, ни гроша за душой, однако, фамильная гордость некогда славного рода, не позволила мне пуститься в разъяснения перед перешедшим всякие границы простолюдином.       В воздухе повисло неловкое молчание. Мне кусок в горло не лез, Стефан с отстраненным видом завтракал, а Михей смущенно ковырялся в тарелке, словно чувствовал виноватым себя. — Добро, — сказал, наконец, кузнец, отодвигая тарелку и поднимаясь из-за стола. — Пойду кузню открывать. Еще хорошо бы сегодня Пашку перековать, подхрамывает. Ты, Михей, управься здесь поскорее, да приходи. Посуду в бадейку сложи, Малаша поповская зайдет, приберется. — Ага, — кивнул Михей. — Как у ней мать-то? — На поправку пошла, — Стефан обувался. — Батюшка Аристарх в кои то веки правильную молитву разучил. Он вдруг резко и желчно рассмеялся, затем вышел в сени, не надев армяка. Хлопнула наружная дверь. — Наверное, мне следует немедленно уехать, — пробормотал я. — Что вы, Юлий Никоныч! — всплеснул руками Михей. — Даже и не вздумайте! Мастер — человек хороший, добрый. Вспыльчив, то да… Вы бы слышали, как он на меня в кузне орет — вороны на подлете от страха дохнут! — он засмеялся, затем просительным тоном продолжил: — Не серчайте, господин учитель, не принимайте к сердцу. — Но Стефан твой так резко выговорил мне, узнав о наследстве, — возразил я. — Что же его так разозлило? — Ерунда, — отмахнулся подмастерье. — Он же вашу одежу еще вчера видел, неужто думаете, не понял, что вы не из простых людей? И вывих он вам сам правил и раны перевязал. Не хотел бы с вами возиться, так отвез бы разом к старосте, да за земским врачом послал бы. У него причины свои есть, но вас они никак не задевают… Оставайтесь. — Ну что ж, — его пламенная речь немного утешила меня, ибо я по собственному опыту знал, что мастеровой люд не склонен, обычно, лицемерить. Если бы мастер был плохим человеком, Михей вряд ли бы стал вступаться и уговаривать меня. — Поверю тебе на слово. А скажи, дружочек, нет ли в округе писаря? Раз уж я временно нездоров, надо бы отправить нарочного в мое имение, предупредить матушку о задержке. Если раздобудешь мне чернил и перья… — Так зачем вам писарь? — спросил Михей. — Все у мастера найдется, он грамоту разумеет. — Что-то я даже не сомневался, — слабо улыбнулся я.       В окно что-то сильно стукнуло, затем еще раз. Створки распахнулись, гнедая морда улеглась на подоконник и хитро поглядывала на меня выпуклыми темными глазами. Рядом с ней тут же стала протискиваться серая, недовольно фыркая и толкая приятеля. — Аааа, — протянул подмастерье, — явились проказники. Осторожнее смотрите, окно не высадите. Жеребцы смешно фыркали и пихались, стараясь как следует меня рассмотреть. Я невольно заулыбался, встал с кресла и подошел к ним. — Здравствуйте-здравствуйте, спасители мои, — сказал я, поглаживая бархатистые умные головы. — Ах вы, красавцы! Чтобы со мной стало, если бы бог не послал мне вас! Гнедой глухо заржал, словно соглашаясь, а серый прикрыл глаза длинными белыми ресницами, подставляя голову так, чтобы сподручнее было ее чесать. — Ишь, прохиндеи, — хохотнул Михей. — Само смирение. Вкусненькое выпрашивают. — В честь моего спасения не грех и угостить, — сказал я, намереваясь дать каждому по куску сахара. — Неча их баловать, — остановил меня Михей, — разжиреют. Хлеба им дайте. Я разломил краюху пополам, посыпал куски щепотью крупной соли и предложил угощение жеребцам. Серый моментально схватил кусок и отскочил от окна, пока не отобрали, а гнедой фыркнул недовольно и отворотился, рассчитывая все-таки на сахар.       Михей стал убирать со стола. — Вот Пашка молодец, не вредный, — начал он, собирая пустые плошки. — А Граф изрядная скотина. Кабы не он, Пашка бы и не безобразничал. — А нельзя ли раздельно их держать? — я чесал гнедому Графу за ухом, уговаривая принять подачку. Граф не сводил глаз с сахарницы. — Никак нельзя, — развел руками Михей. — У них в жизни только и есть та радость, что они вместе. — Вот как, — я положил хлеб на подоконник, дотянулся до сахара, выбрал небольшой кусочек и скормил своему спасителю. — Ну, держи, бог с тобою, злодей. — А, выклянчил таки, — засмеялся подмастерье. — Дайте сроку, он вам на закорки сядет. Гнедой вскинул голову, смел губами хлеб и гордо удалился. Я затворил окно, ибо в горницу уже порядочно надуло холодом. — Вы подите, лягте, — предложил Михей, — часок-другой соснете, а там я вам и перья принесу. Маланье скажу, чтоб не шумела сильно. — Благодарю, — ответил я, действительно чувствуя необходимость вздремнуть.       Я снова сбегал в сени ополоснуть руки, затем вернулся в свою каморку и задернул занавеску. Шаль я снял и сложил обратно на сундук, а после подошел к окну и стал глядеть сквозь мутное желтоватое стекло. Окно выходило в небольшой закрытый дворик с длинной поленницей вдоль забора. По двору бродили жеребцы, обнюхивая все вокруг и копая копытами снег. Тут я увидел Стефана. Кузнец так и ходил в рубахе, но только на нем появился теперь длинный кузнечный фартук и кожаный обруч на лбу, чтобы волосы не лезли в глаза. Я испугался, что он заметит меня, но Стефан даже не оглянулся на дом. Он крикнул что-то. Серый Пашка покорно подошел к нему. Кузнец наклонился, взял Пашкино копыто и долго его изучал, затем отпустил, перехватил недоуздок и куда-то жеребца повел. Я вернулся в кровать и почти моментально заснул, слыша сквозь сон чьи-то шаги, звон посуды и монотонное шорканье веника. Примечания: * (лат.) бешенство (водобоязнь) * Онучи - здесь узкоспецифичный вариант, изготовляемый не из тканевых полос, а из кожи. Использовался в основном охотниками. Обычные крестьяне использовали традиционные тканевые онучи, в качестве портянок под лапти или сапоги. **В XIX веке средняя продолжительность жизни людей составляла примерно 40 лет