Проклятие мастера

      Не было сил ни на что. Ни на крик, ни на стон, не говоря уж о попытках скинуть с себя насильника. Все члены налились свинцовой тяжестью, и тягучая ноющая боль выламывала ему суставы, словно стремилась сделать руки и ноги длиннее, чем им природой положено. Сердце тоже стало огромным и неудобно, тяжело долбилось в грудную клетку. Никита думал только о том, чтобы все как можно скорее закончилось, и он спокойно бы мог умереть, нелюбимый никем, проклятый тем, кого сам любил до исступления. — Никииит! — жалобный Пашкин зов выдернул его из полузабытья, Никита с трудом разлепил запекшиеся губы и хотел крикнуть, но вместо крика получилось вибрирующее хриплое мычание. — Ты спишь? — Пашка сунулся в приоткрытую дверь. — Ой! Что-то дурно мне, прям все нутро горит. Перепил верно! А ты сам как… Он осекся, удивленно приглядываясь к странной возне на кровати брата. — Что вылупился? — первым опомнился Илюха. — Иди отседова, бастард, пока по шеям не получил. Взял моду в чужие спальни ломиться. Выблядок! Пашка испугался, отшатнулся, но тут Никите удалось совладать с речью: — Помоги! — простонал он, и тут же снова упал лицом в подушку, придавленный за шею локтем Вышницкого. — Никита! — завизжал Пашка.       Никита почувствовал сильный удар сбоку, бывшего приятеля снесло с его многострадального тела, раздался грохот, а кровать промялась так низко, что Никита начал съезжать куда-то в яму и наткнулся спиной на нечто твердое и пушистое. Он выпростал руку назад и схватил пальцами заднюю часть лошадиного копыта. Сначала он, было, решил, что Пашка ему привиделся, и это Стефан пришел на помощь, но лошадиное брюхо, в которое уперся его взор, почему-то пестрело мелким частым серебристым яблоком, чего у его вороного любовника ну никак быть не могло. — Иииииии! — пронзительно сказал обратившийся жеребцом Пашка и аккуратно, не задев Никиту, перемахнул на другую сторону от кровати, прямо к копошившемуся на полу Вышницкому. Тот никак не мог понять, что стряслось, и попеременно хватался то за голову, то за поясницу, по которой пришелся удар Пашкиных копыт. Однако, заприметив надвигающуюся на него огромную фигуру животного, забарахтался активнее и неловко поднялся на ноги, озираясь в поисках путей отступления. — Боже святый! — голос Ильи срывался и дрожал. — Да что ж это делается? А? Никита!       Никита болезненно вздрогнул, услышав обращение к себе, но не ответил, а лишь крепче обхватил руками поджатые к груди колени, зачарованно глядя на фантасмагорическое существо нетерпеливо царапающее острым копытом натертый до блеска паркет. — Это шутка ваша с Пашкой, да? — забормотал Вышницкий, пятясь задом к окну, и надеясь, таким образом, обойти опасно косящее на него животное. — Как это он такую махину по лестницам заволок? — Ихихииии! — затряс головой, словно от смеха, оборотень. Затем, наклонив голову, он изящно шагнул к обидчику брата и ничтоже сумнящеся укусил того за плечо. Вышницкий завопил. — Такие вот шутки, друг мой, — издевательски проговорил Никита, превозмогая озноб, что сотрясал все его тело, заставляя зубы стучать, как при самом страшном морозе. — Клац! — подтвердил Пашка, звонко щелкнув зубищами возле уха Ильи, а едва тот увернулся, тут же встал на дыбы и заржал. Смертельно побледневший Вышницкий, испугавшись, что копыта сейчас обрушатся ему прямо на голову, с необычайной для своего плотного телосложения увертливостью, отпрыгнул в сторону и, подтягивая на ходу брюки, бросился наутек. Но и Пашка, сильно прибавив в весе, отнюдь не растерял ловкости. Он догнал Вышню в дверях, боднул головой в спину с такой силой, что тот упал, запутавшись в собственных ногах, и покатился на животе по паркету прямо под ноги проходившим мимо лакеям. Но этого оборотню показалось мало, и его широкое копыто опустилось аккурат между ног Ильи, едва не лишив того возможности стать однажды отцом, но, без сомнения, добавив ему седин. Никита, не видя, что происходит в коридоре, лихорадочно натягивал непослушными руками ночную сорочку, путая рукава с воротом. Когда же он появился в коридоре, то стал свидетелем занимательнейшей в своей трагикомичности сцены. Серый в яблоках, невозможной красоты и грации жеребец, прижучил Вышницкого к полу за его полуспущенные брюки одним передним копытом, а вторым лупцевал по полу, чудом не касаясь своей жертвы, однако, побуждая ее вертеться ужом, отчего брюки и нижние панталоны, на глазах у изумленной публики превращались в измочаленное тряпье. Раз или два он пускал в ход зубы. А лакеи так и стояли, разинув рты, не зная, как спасти хозяйского гостя от осатаневшего животного, невесть как появившегося аж на втором этаже особняка. — Пашка! — заорал Никита. — Бога ради, только не убей! Не бери греха на душу! Пашкины уши сошлись к затылку, смертоносное копыто замерло в воздухе, и Вышня, воспользовавшийся заминкой, освободился из портов и с криками о помощи, не разбирая дороги, побежал, сверкая голым задом. — Выдворите его к чертям, пока все поместье не переполошил, — сквозь зубы приказал Никита лакеям, немедленно бросившимся исполнять приказ. — Пашка! Пашенька! — запричитал Никита, обнимая широкую грудь обращенного брата, едва они остались одни. Жеребец стоял смирно, только косил глазом на Никиту. Он тоже был растерян и мелко дрожал в объятиях брата. — Прости меня, — прошептал граф, пряча лицо в теплой лошадиной шкуре. — Прости! Прости! Это все я! Не надо было затевать мне шуток с кузнецом. Он ведь колдун настоящий! Оборотень! Это он… Пашка отстранился и отошел от Никиты пару шагов, задумчиво качая головой. Никите снова стало невыносимо холодно. А в коридор, меж тем, сбегалась прислуга. Люди галдели, ожидая объяснений от молодого графа, но Никита лишь стоял, обхватив себя за плечи, а незнакомый жеребец смирно замер рядом, совершенно не пугаясь такого количества людей. Горячая волна прокатилась по жилам, ноги подкосились сами собой, и Никита упал на пол без чувств. Серый рысак немедля закрыл его собой, не давая людям приблизиться к хозяину. — Конюшего зовите! — закричал кто-то, но тут же голос его смолк, и, спустя мгновение, коридор взорвался криками ужаса. Никита открыл глаза, потянул непривычно длинную шею, оперся на руки, которые руками уже не были, и грузно поднял мощное, неуклюжее тело. Люди и предметы вокруг него становились все меньше и как бы ниже. В ноги упало что-то мягкое. Горло запершило, Никита подавился обильно выступившей слюной, хотел откашляться, а вместо этого захрапел, зафыркал и внезапно оказался мордой к морде с Пашкой. — Гнедой! — обрадовался Пашка. И Никита ужасно удивился тому, что он понимает брата, хотя тот не сказал ни единого человеческого слова. — Кто гнедой? — спросил он, но ответа дожидаться не стал, а выгнул шею дугой и уставился на собственную грудь и две длинных оглобли оканчивающиеся копытами где-то внизу. — Боже мой! — в отчаянии воскликнул Никита. — Ага, от папеньки теперь влетит, — огорчился Пашка. — Еще бы объясниться с ним теперь! — фыркнул Никита. — Да объяснить то найдется кому, — Пашка кивнул на глазеющую прислугу. На что Никита подумал, что при любом раскладе правда будет не на их стороне. *** — Когда срок нашего спора вышел, — Никита неотрывно смотрел на пляску огненных языков в жерле печурки и рассказывал негромко, будто бы не обращая на нас внимания, — наша компания вновь собралась в имении. Дождавшись вечернего часа, я встретил Стефана и заманил его в заброшенный сарай. Пашка потом сказал, они проследили из окна, как мы заходили туда… Неожиданно кулаки графа сжались, но Воронцов-младший, согласно кивавший на каждое слово, ничего не заметил. — А потом они все пришли, и приятели мои и гости, которых Пашка созвал по дороге, — эта фраза сопровождалась надрывным вздохом. — И застали в тот момент, когда я вынудил Стефана признаться в чувствах… ко мне… Михей выругался себе под нос. Я тоже хотел выругаться, и не менее грязно, но репутация такого мне совершенно не дозволяла. — Осуждаешь, господин учитель? — Никита зло глядел на меня непроницаемыми черными глазами. — Правильно делаешь. Я высмеял кузнеца перед ними всеми, и потребовал у Вышницкого свой выигрыш. — Вы чудовище, — в ужасе проговорил я, физически ощущая всю боль и унижения, что, должно быть, испытал Стефан в ту черную минуту. — Перед тем, как уйти, кузнец прилюдно проклял нас с братом, — голос графа вновь обрел холодную отрешенность. — Ночью мы обратились в лошадей… — Мастер приходил ко мне в ту ночь, — вновь вмешался Михей. — Серый, аки смерть. Водки просил, а после тоже… на четыре ноги встал и ускакал. Я ж до того дня и не знал, что он не совсем человек. — Так что же отец ваш? — принудил я себя задать следующий вопрос, хотя мне нестерпимо хотелось бежать из этого места — от вероломного Никиты, безвольного бестолкового Пашки, а, главное, от Стефана, смертельно и непоправимо раненого в самое сердце. Он ведь до сих пор любил негодяя Воронцова, который, судя по всему, так и не раскаялся в содеянном. Любил и безмерно мучился от этого. А я по злому року влюбился в него, но мне нет места между двумя. Лучше бы графья опоздали, и волки закончили бы земной мой путь. *** — Твоих рук дело, значит? — сурово вопросил Александр Петрович Воронцов, нисколько не страшась высокой фигуры кузнеца, замершей перед ним, сидящим в кресле рядом с супругой своей. Графиня же в свою очередь взирала на кузнеца с плохо скрываемой неприязнью. Впрочем, она никогда его не жаловала, как и любого, чья кровь была недостаточно голубого оттенка. Пашка и Никита, неуклюже переминались на копытах, чувствуя себя крайне неуютно в тесном пространстве гостиной. Но такова была воля отца, и они не нашли в себе дерзости противиться ей. — Да, Александр Петрович, — спокойно ответил Стефан, по обыкновению опуская титулы.  — Чем же провинились дети мои, что заслужили такую кару? — безусловно, граф был прекрасно осведомлен обо всех обстоятельствах случившегося, однако, будучи человеком справедливым, желал выслушать все стороны сего чудовищного конфликта. — Ваш сын Никита нанес мне глубокое личное оскорбление, — произнес кузнец, не вдаваясь, однако, в подробности. — Лица знатного происхождения в таких ситуациях вправе вызвать обидчика на дуэль, дабы восстановить свое честное имя. У меня, как вы знаете, такой возможности нет. Кроме того, у меня есть все основания полагать, что вы не хотели бы лишиться законного наследника, если удача отвернулась бы от него. — Верно полагаешь, — его ответ удовлетворил Воронцова, к явному, плохо скрываемому недовольству Елены Михайловны. Но графиня смолчала, ибо воспитание и привычки не позволяли ей вступать в разговор, пока не разрешит муж. — А что же Павел? — Павлу давно следует научиться принимать свою меру ответственности, не прикрываясь именем брата и не рассчитывая на вечное покровительство с его стороны. — И здесь мне нечего возразить тебе, кузнец, — кивнул Александр Петрович, гневно глянув на сыновей, понуривших непривычно тяжелые лошадиные головы. — На совести моих детей, а значит и на моей, много отвратительных, дурных проступков, но они по-прежнему мои любимые дети, за которых у меня болит сердце. Как ты прикажешь нам Еленой Михайловной смириться, что наши сыновья теперь все равно, что мертвы. Не могу же я оставить наследниками животных — меня сочтут безумцем. Да и вопросов не миновать, куда, мол, граф Воронцов мальчишек своих дел. Ты то месть свою свершил, но достоин ли я такого с твоей стороны отношения? Разве я был когда-либо несправедлив к тебе? Разве ты не пользуешься в имении почетом и уважением? Разве не спускаются и тебе кое-какие проступки? — осторожно спросил граф, но тут видно терпению Елены Михайловны пришел конец. — Кое-какие проступки? — вскричала она, с силой ударяя себя по коленям. — Вы слишком деликатны, сударь! Это грязное животное неоднократно было замечено в самом отвратительном разврате, а вы, дражайший Александр Петрович, не то, что не изгнали его с позором из имения, а даже не приказали высечь! Графиня вскочила с кресла и подбежала к Стефану. — А эта возмутительная история на вчерашнем вечере? Среди прислуги ходят самые невообразимые слухи! Омерзительные! Гнусные! Будто бы ты и мой сын… Будто это все не было шуткой и между вами, в самом деле, была… связь! — Да, это так, — от ответа Стефана графиня моментально залилась краской, и более не контролируя себя в ярости своей, она размахнулась и залепила кузнецу пощечину. — Мерзкий развратник! — завопила она. — Скотина! Ты растлил моего сына, да еще и посмел проклинать его! Как он теперь предстанет перед Богом с запятнанной тобой душою? Как у тебя совести хватило, дьявольское отродье! Богомерзкий колдун! Гореть тебе вечно в аду! Ненавижу! Ненавижу тебя! Женщина развернулась к графу и прокричала: — Прикажите ему вернуть моего сына! Или же немедля изгоните его вон из имения! Я не желаю ходить по одной земле с этим душегубом! Дышать с ним одним воздухом! Я напишу в Священный Синод! Я напишу царю, я добьюсь, что его отправят на виселицу! — Выйдите, дорогая, — тихим, но не терпящим возражений тоном попросил граф. — Вам необходимо успокоиться. Истериками дела не решишь. В том, что произошло, есть и наша с вами вина. Следовало больше внимания уделять воспитанию детей, особенно вам, как матери. Стефан лишь последняя капля в чаше терпения Господа Бога, и я отчасти рад тому, что мне не придется дальше наблюдать, как они позорят мое доброе имя! — Как вы смеете выгораживать эту свинью? — ахнула графиня. — Покиньте нас, если ваши эмоции одерживают над вами верх, я сам займусь решением сего щекотливого вопроса — сказал граф, и супруге пришлось подчиниться. Гордо вскинув голову, она вышла из комнаты, не прощаясь и не глядя на сына.       Воронцов откинулся в кресле и сложил руки на груди. — Довольны? — спросил он всех троих разом. — Мне еще как-то с Вышницкими объясняться, почему их сын среди ночи в совершенно растерзанном виде отправился домой. Ну, что делать-то намерены, господа?       И тут всех удивил Пашка, который бросил украдкой жевать растение в большой глиняной кадке, смиренно просеменил к кузнецу и плюхнулся перед ним на колени, низко пригибая голову. — А Павел-то умнее тебя будет, Никита, — усмехнулся Александр Петрович. — Сам-то повиниться не хочешь? Никита нехотя вышел из угла. Может, он и хотел бы, но горячая материнская кровь, ее яростная защита вполне убеждали его в том, что он не столь уж и виноват, а кузнец мог бы и поумерить свою влюбчивость и не тискать всяких там пастушков, пробуждая в окружающих непристойные желания. Поэтому он просто сделал то, что от него ждали. Никита выставил вперед одно копыто, низко склонил голову, как бы в поклоне, но при этом весь вид его говорил о величайшем одолжении, которое он делает всем окружающим. — Нет, не хочет, — огорчился граф, который, как оказалось, прекрасно читал жесты сына в любой его ипостаси. — Так что ж, Стефан, всю жизнь им такими доживать? — Это уже от них самих зависит, — сказал Стефан. — Захотят по-настоящему — изгонят заклятье из сердец своих. А я уважу требование графини. Я благодарен вам за приют и отношение, но мне более нет места в вашем доме. — Согласен, — кивнул Воронцов. — Но только куда бы ты ни пошел, а мальчишек возьмешь с собой. Если уж бежать, то от места, а не от ответственности, раз уж ты не боишься ее нести. А там сами и разберетесь, как заклятие снять. — Не боюсь, — твердо ответил Стефан. Никита, конечно, виду не подал, но все его существо разрывалось от счастья, что Стефан останется с ним и, одновременно, от досады, что кузнец оказался не столь уж великодушен и поставил свою обиду выше любви, о которой так горячо заявлял. Кроме того, под хвостом еще неприятно саднило после поганца Вышницкого, а в этом-то уж точно его, Никиты, вины не было никакой! *** — В тот же день покинули мы имение и поселились здесь, в той самой деревне, где графья прежде и бедокурили, — дорассказал Михей за замолчавшего Никиту. — Папаша-то их все же настоял, чтобы рядом были, чтоб знать, что с ними и как. Ну и помогает маленько. Напрямую-то Стефан денег от него не берет, отказывается, так мы тихонько. То через старосту, то вот дом справили хороший, конюшню. — А что же ты не остался? — спросил я. — Да как же я мастера брошу? — изумился Михей. — Я в отличие от этих прохиндеев благодарности не чураюсь. Кто меня лучше Стефана выучит? Я за его науку за ним хоть к самому черту в пекло влезу! — И управляющий тебя отпустил? — А куда он денется? Кузнецу подмастерье нужен? Нужен. Что ж он зверь? Понимает чай, — пожал плечами Михей. — Но как же слухи? — Вы же сами слышали, — снова взял слово Никита. — Отец приказал поддерживать толки, мол, за границу нас с братом отправили, дурь из головы выветривать, да только, что двоим известно — известно всем. Все в округе знают, кто мы, но делают вид, что не знают. Премилый каламбур, не правда ли? Зато и Стефана из-за его колдунства не задевают. Кому охота с нами вместе в стойло встать? — засмеялся он горько. — А кто-то еще знает, что вы можете на время обращаться обратно в людей? — допытывался я. — Да вы что! — фыркнул Никита. — Я бы вовсе не желал быть застигнутым в таком незавидном состоянии. И, честно, я предпочел бы какое-то одно, но, мне думается, кузнецу не слишком льстит выгребать из-под нас с Пашкой навоз. А так в поле выдь и сери, сколько душе угодно…  — Вот язык змеиный, — Михей подсел к нам, держа в руках чистые тряпицы. — Он, барин, тем недоволен, что в чистоте живет. — И с голой жопой! — Никите надоело изъясняться высоким штилем, и он перешел на куда более понятный подмастерью. — А на что штаны тебе? — округлил глаза подмастерье, ощупывая мою руку. — Они ж рвутся, едва ты за порог ступаешь, а здесь всегда натоплено, и одеяла у вас есть. — Унизительно, знаешь ли, так… — А нечего было мастера обижать! — взъярился окончательно Михей. — Вот скажите, Юлий Никонович, за дело ж этого стервеца наказали! Вы его четверть часа слушаете, а я третий год и все одно! Ни раскаяния, ни черта! Слушайте, а чего ж Стешка вас сам не перевязал? — Я же уже говорил, у нас вышло недопонимание, — вздохнул я, чувствуя, как заливаюсь краской. — Я ошибочно принял желаемое за действительное, и мне показалось сначала, что и мастер ваш того же мнения, но… В общем, Стефана огорчила моя позиция, и мы немного рассорились.       Никита с Пашкой переглянулись и заулыбались широко, в зубы. — О чем я и толкую, — кивнул Никита, — сажень в плечах, а обидчивей барышни. Позиция его огорчила, пф! Я б вас, Юлий, на его месте через плечо перекинул бы, да в кровать отнес, там с позициями и разобрались бы. — Но ведь это вы нас и заперли, — я стеснялся безумно Михея, который сердито и быстро бинтовал мои укусы, подустав явно одергивать дерзкого графа. — А что делать прикажете? — развел руками юноша. — Он бы так до Второго Пришествия по вам бы вздыхал. — Вы не правы, — мягко возразил я. — Он не по мне вздыхает… До сих пор… Никита сощурился, челюсти его плотно сжались, затем он вскочил и нервно принялся расхаживать взад-вперед. — Господи боже, ну какой дурак! — с досадой воскликнул он. — За что, черт возьми, цепляться?       Он резко остановился передо мной и вдруг упал на колени, одновременно хватая мои руки в свои. Длинные темные волосы окутали его, как сказочный плащ и легли на устланный соломой пол, собирая весь этот травяной колючий сор, который Никите потом предстоит долго и тщательно вычесывать. — Не верьте ему! Не верьте! Что бы он ни говорил! Между нами все прекратилось в тот же миг, как я отрекся от него. Вы его глаз не видели тогда, но видел я. И Пашка, хоть он вам и не сможет рассказать! Предателю не будет прощено! Но вы ведь не я. Вы другой. Тяготы лишь закаляют вас, а сердцу чужда злоба и порок… — Боюсь, ваше сиятельство, вами движут корыстные мотивы… — Конечно, — не стал отрицать Никита. — Вы и вообразить себе не можете, как мне хочется вернуться к прежней жизни, но знайте, и я не безнадежен. Я хочу исправить содеянное, но до того дня, как встретил вас, погибающего в поле, не знал, как это сделать. Стефан совсем не приходит сюда, когда мы вновь становимся людьми. Он заботится о нас, но нам всем такая жизнь только в тягость. Помогите ему простить себя самого. Нас-то с Пашкой он уже давно простил… — Надеюсь, вы правы, Никита Александрович, — я встал, потирая легонько руку в тугой повязке. — Спасибо, Михей. — Да что там, барин, это так… — смущенно отмахнулся тот. — Утром мастер как надо все переделает, со снадобьями своими. Вы уж идите почивать тогда. Образуется все. Охламон правду говорит, Стешке гордыню тоже поумерить надо. Не выдюжит он такой тяжести на сердце. Один не выдюжит.       Я накинул на плечи шинель, сдержанно пожелал всем троим покойной ночи и направился к дому, не чувствуя ни острого покалывания мороза, не видя красоты серебряной лунной ночи. Душа моя пребывала в полнейшем смятении. Все соединилось вместе — жалость к жестокосердному, ветреному Никите, восхищение самоотверженным Михеем, досада за слабовольного Пашку, а главное, сострадание и одновременно бесстыдное влечение к Стефану. Нет, не отвратил меня от постыдной тяги рассказ его прежнего возлюбленного, напротив, хотелось найти его и отогреть гордого, сильного человека. Он действительно защищал свою попранную честь, как мог, ибо это одна из немногих роскошей, что могут позволить себе простые люди пред сильными мира сего. И самому, что греха таить, отогреться хотелось. Чтобы хотя бы ночью рядом был тот, с кем можно не таиться и поверить все радости и скорби, что ложатся на душу каждый божий день.       В доме было тихо и пусто. Я не стал заглядывать на половину Стефана, а быстро скинув обувь, прошел к себе. Надо уснуть, пока рука не разнылась, впрочем, я был настолько измотан, что труда это не составило.       Что-то ледяное коснулось щеки. Легко, невесомо тронуло волосы на виске. Острый морозный запах ворвался в ноздри. Новое прикосновение, мягче, нежнее, словно губами… Но я слишком устал, чтобы проснуться. Так сладко, что губы приоткрываются сами собой, впуская призрачного ночного гостя. Он нетороплив, осторожен. Движения его легки, словно порхание бабочки, но теплая тягучая нега захватывает пах, настойчиво требуя сатисфакции. Какой чудесный чувственный сон! Чуть подвинуться, поудобнее, повернуть затекшую шею, но от неловкого движения руку пронзает острая боль, а вырвавшийся непроизвольно стон заставляет немедленно проснуться. Когда глаза привыкают к темноте, понимаю, что я был один, лишь занавес в мою комнатушку легко колышется, будто от сквозняка…       Утро встретило меня уже довольно ярким светом, да сердитым бормотанием Стефана где-то над ухом. — Эка наворотил… Сколько раз его криволапого учил… Навалял от души! Одновременно мне энергично разматывали на руке повязку. — Доброе утро! — зевнул я, делая вид, словно вечор между нами ничего не было. — Доброе, барин, — проговорил Стефан, испытующе глядя на меня красивыми своими глазами в обрамлении густых темных ресниц. — Не надо было Михея просить, этот медведище так накрутил, как у вас пальцы не отвалились… — Ну, он зла не помышлял, — беспечно ответил я, намеренно не пеняя кузнецу на то, что он сам пренебрег лечением, ибо он, возможно, теперь специально вызывал меня на конфликт из-за того, что я невольно растревожил его сердечную боль. — Так и есть, — кивнул Стефан, чуть теплея голосом и взглядом. Я следил, как он тщательно и аккуратно нанес на раны бальзам, и у меня начали возникать своеобразные ассоциации с сегодняшней ночью… С наиболее приятной ее частью, и щеки мои на краткий миг полыхнули огнем. Ох, пора мне бежать отсюда, пока я вновь не натворил дел. Никита может быть тысячу раз прав, но имею ли я право разрушать их тихую пастораль? Я не хочу из-за капризов взбалмошного юноши превратиться в объект ненависти. Допустим, в лошадь Стефан меня не обратит, но мне невыносимо будет знать, что я окончательно лишу его покоя. Надо пересилить себя, перетерпеть, пока не смогу вернуться домой, и забыть уже навсегда сие маленькое, но страшное приключение. — Давайте, помогу одеться, — голос Стефана вывел меня из оцепенения. — Михей в церковь пошел, нескоро явится. Ему было неловко, он хотел, чтобы я отказался, все его жесты свидетельствовали об этом, но я сказал: — Благодарю. Если вас не затруднит. И бесстыдно наслаждался его прикосновениями, пока он помогал мне менять сорочку и облачаться в халат, мне хотелось впрок наловить сих крошечных, незначительных знаков заботы и вообразить, будто мы влюблены друг в друга. Вот так незатейливо и просто, без болезненных призраков прошлого и тягот общественной морали. Я чувствовал себя змеем-искусителем в Раю, где никогда не было Евы.       Но, увы, все в жизни чересчур скоротечно. Стефан затянул узел на поясе моего халата и шагнул назад. — Завтрак на столе, — выдавил он и первым покинул комнату. Все-таки присутствие Михея добавляло непринужденности нашему со Стефаном общению. Теперь же мы молчали, как два буки, уткнувшись оба в свои тарелки, словно на дне их происходило нечто в высшей степени замечательное. — Что погода нынче? — первым решился нарушить тишину я, чтобы соблюсти хоть какие-то приличия. — Страсть господня, — буркнул Стефан, скосив глаза на окно. Я чуть развернулся и тоже посмотрел. На улице вновь разыгралась буря. Снег беспрерывно валил кипами мелкой противной крошки так, что и не видно было двора и поленницы за окном. Должно быть, и братья в такой день не кажут и носа из своего узилища. Я подумал, как тоскливо и скучно им теперь сидеть в конюшне безо всякого дела. Ведь у них там не было ни единой книги, я уж не говорю о других развлечениях. Но книги были у меня, однако, я посчитал себя должным прежде испросить разрешения. — Я хотел бы, по мере моих возможностей, скрасить досуг Никиты и Павла, — произнес я. — Непогода затянется надолго, а им и вовсе нечего делать теперь. Кузнец тут же оторвался от созерцания своего блюдца с кипятком и одарил меня подозрительным, и я бы даже сказал, ревнивым взглядом. — У меня с собой книги, — поспешил пояснить я. — Что как если я приду и почитаю им? — Попробуйте, — дозволил Стефан не без изрядной доли скепсиса в тоне. — Только мне думается, не оценят они вашей затеи. За все время мне не поступило ни единой подобной просьбы. — А они вообще вас о чем-нибудь просили? — осведомился я. — Нет, — судя по лицу кузнеца, он был неприятно поражен сим открытием. — Но я и не отказал бы, — продолжил он куда более мирно. — Наверное, они стеснялись, — предположил я. — Пф! — сказал Стефан прямо в блюдце. Брызги горячей воды полетели во все стороны. — Увольте, сударь, — засмеялся он, вперемешку с кашлем. — Неужели, проведя в их компании полночи, вы еще допускаете подобную мысль. — Я склонен искать в людях прежде всего хорошее, — улыбнулся я, оканчивая завтрак и поднимаясь, чтобы убрать посуду. — Тогда желаю вам всяческих успехов, — иронично сказал Стефан, также вставая.       Мне было немного досадно, что напряжение между нами ни на йоту не ослабевало. В полнейшем молчании мы приводили стол в порядок, будто были двумя неприятными друг другу незнакомцами, вынужденными находиться в запертой комнате. Затем я ушел к себе, чтобы подыскать подходящую для приобщения братьев к литературе книгу. Образование у них должно было соответствовать их положению, посему и книга необходима такая, чтобы не вызвать у них приступ зевоты и еще большей скуки. Наконец, я отобрал несколько подходящих экземпляров, вышел в общую горницу и вынул из-под лавки свои сапоги.       Сверху упала тень. Я поднял голову. Стефан уперся в стену надо мной обеими ладонями и проговорил: — Неужели вы и вправду такой идеалист, каким хотите представать перед окружающими? — Я таков, каким хочу быть перед богом и собственной совестью, — ответил я. — Но тогда вам, полагаю, в жизни приходится весьма несладко. Я натянул сапог, встал, оказавшись таким образом, между его рук: — Все зависит от отношения. Можно проклинать судьбу, упиваясь собственными несчастиями, а можно принимать ее таковой, какая она есть и благодарить Бога за то, что дал участь не худшую, нежели у иных других. — Ваши слова делают вам честь, — лицо Стефана оказалось совсем близко к моему, и при желании, наши губы могли соприкасаться, однако, никто из нас не решился переступить последнюю грань интимности. Мы оба словно играли в некую запретную игру, получая удовольствие на грани непристойного. — Мне лестно слышать сие от вас, — ответил я, переходя на шепот. — Вы очень любезны, сударь, — озорная и одновременно соблазнительная улыбка тронула его губы. Стефан наклонил голову, и длинная черная прядь упала ему на лицо. — Сей навык совершенно необходим мне, как добропорядочному наставнику, — я поднял руку, и, шалея от собственной дерзости, аккуратно убрал непослушную прядку Стефану за ухо.       Он бережно перехватил мою ладонь и словно хотел что-то сказать, но вместо этого лишь погладил большим пальцем внутреннюю ее сторону и отстранился. — Пойду займусь, — он кивнул головой на свою половину. — Люд нынче то кашлем, то лихорадкой мается, а я уж и поиздержался с лекарствами. Недосуг все. — Да, конечно, — я кивнул, просовывая руки в рукава шинели, не без его помощи, одновременно протискиваясь ногой во второй сапог. Затем я подхватил книги и вышел на улицу.       Матерь Божия! Какой ураган бушевал кругом! В первые же мгновения снежной порошей забило мне рот и нос, я одной рукой поддернул ворот шинели вверх и припустил уже знакомой, но уже сильно заметенной тропой к конюшне, подскакивая, аки заяц в глубоком снегу. Стеганые полы халата тяжело хлопали меня по ногам, и я даже немного пожалел, что не надел теплых портов — так свирепо пробирала меня метель.       Никита с Пашкой сначала рты открыли от изумления, когда ворвался я вместе с облаком снега в тепло конюшни, а затем подскочили и с большим рвением принялись отряхивать мою шинель и волосы. Не обошлось и без озорства, когда Пашка, ихихикая на лошадиный манер, приложился ледяными мокрыми руками к голой спине брата. Тот завопил, и тут же началась дружеская потасовка, в которую незаметно втянули и меня. Я плюхнулся на уже знакомый топчан, хохоча от того, что мне щекотали ребра. Отбиваться я от озорников не мог из-за того, что одной рукой держал книги, а вторую, в бинтах, старался держать повыше, дабы ее ненароком не задели. Наконец, отсмеявшись, мы сели рядком, и я торжественно огласил, что желаю им почитать. В глубине души я разделял сомнения Стефана в том, что братьев заинтересует чтение, однако, противу опасений, предложение мое вызвало живейший отклик и, перебравшись поближе к очагу, мы сбились в тесную кучку, и я, усевшись на турецкий манер, принялся читать вслух принесенные с собою комедии Дениса Ивановича Фонвизина. Я не даром выбрал сии вещицы, ибо в гимназии, помимо собственного предмета, вел я и театральный кружок, где мы с гимназистами разыгрывали разнообразные пьесы. Увы, не всегда они имели успех у нашего руководства, в частности из-за сатиры на государственное устройство, красной нитью проходящей сквозь многие из произведений, однако с радостью воспринимались самими детьми, радующимися возможности совершенно легально подурачиться на сцене. Так вот частенько мне приходилось и самому играть некоторые из ролей, и у меня это весьма недурственно выходило. И теперь я сидел, читал братьям вслух, представляя голосами разнообразных героев, и вызывая на их лицах сначала робкие улыбки, сменившиеся затем взрывами веселого смеха.       Раскрылась ненадолго дверь, впуская новую порцию морозного воздуха, и мы обернулись, думая, что пришел Михей, и хотели уж было пригласить его присоединиться к слушанию. Однако слова так и застыли у меня на языке, едва я увидел вошедшего. С лиц братьев также сошло всякое веселье. Но Стефан, не обращая внимания на перемену в нашем настроении, просто затворил дверь и, испросив позволения сесть рядом, устроился между мной и Пашкой, незаметно подставляя мне плечо, чтобы я мог на него опереться все еще побаливающей спиной, что я, к своей великой радости и сделал. От его кожи и волос вкусно пахло сухими душистыми травами. Запах этот смешивался с его собственным, притягательно-острым запахом истинной мужественности, будоража нервы и желания, вдохновляя и заставляя мой голос звучать еще выразительнее. Чтение продолжилось, и братья, кидавшие поначалу на меня и Стефана тревожные взгляды, угомонились и стали следить за сюжетом. — Почему я не удивлен, узнав о вашей склонности к идеям вольнодумцев? — лукаво спросил Стефан, когда мы возвращались с ним в дом. — Потому что я имею талант сочетать в себе самые дурные с точки зрения приличного общества черты, — невозмутимо ответил я. Позади зафыркали — братья решили проводить нас. Обращение произошло с изумительной скоростью, едва каждый из них сделал шаг за порог конюшни. Пашка на ходу жевал пучок сена с торчащими во все стороны палочками ромашек. Почему оборотни не питаются человеческой пищей мне никто не объяснил, а я и не допытывался. Верно, для большого тела жеребца и еды требовалось много больше, чем вмещало человеческое тело. Недовольным младший Воронцов во всяком случае не выглядел.       Кузнец обернулся. Никита задрал голову и заржал, на что Стефан поднял бровь и издал совершенно аналогичный звук, не прибегая ни к каким метаморфозам. — Что он сказал? — спросил я. — Что в голову первее мысли влетело, — съехидничал кузнец. Мы поднялись на порог и вошли в сени. Ненастье еще лютовало, и жеребцы спешно повернулись к себе и оставленным мною для них книгам. — А скажите, — спросил я, смущаясь, — обращаться зверем, это ведь больно или не слишком? — Не слишком, — ответил кузнец. — А вам зачем? — Любопытно, — признался я. — У меня в приятелях доселе не водилось мистических персон. — У меня тоже, — загадочно усмехнулся Стефан.       Михея все еще где-то носило, а Стефан сказал, что он, должно быть, пошел после причастия к своим родственникам или любовнице, и до завтрашнего утра мы с ним на хозяйстве вдвоем. Увы, меня немедленно отогнали от печи, и обедом хозяин дома занимался самолично, предоставив мне развлекать его рассказами из моих учительских будней. Таким образом, за беседами и домашними делами, время пролетело совершенно незаметно, и настал час идти на покой. Мы наскоро совершили вечерний туалет, перевязку моей бедовой руки, и, пожелав друг другу приятных сновидений, разошлись по спальням.       В моей каморке было прохладно, и я, не теряя времени, стащил с себя халат и нырнул под одеяло. В голове вертелись события сегодняшнего дня. Я никак не мог разобраться в истинном отношении к себе Стефана, и в своих собственных чувствах. Мне хотелось бежать от него и одновременно находиться при нем беспрерывно. Меня огорчала его холодность, и она же притягивала — я жаждал обладать недоступным, а его мелкие знаки внимания лишь растравляли мой голод. Иллюзии? О да, я всецело покоряюсь их сладкому дурману. Годы одиночества берут свое, и недостижимая близость человека одинаковых со мной устремлений лишает разума и покоя. О да, я змей! Проклятый змей, заползший в чужой райский сад. Мне нужно не только адамово тело, но и благородная, светлая душа его. Не верил я, что дар Стефана от Диавола. Темную силу должно употреблять во зло, а не на спасение ближних. А что оборотень… Так ведь не волк же и не упырь какой-нибудь. Доброе животное, работящее, на службе у людского племени испокон веку стоит.       Занятый своими думами, я не сразу заметил шорохов прямо за занавеской. Некто тихонько топтался с той стороны, впрочем, персону нетрудно было угадать по знакомому атлетичному силуэту, что виднелся за истертой от времени тканью. Интересно, чего ожидал Стефан? Почему не вошел сразу, ежели у него возникло какое-то дело ко мне? Тихий тяжелый вздох раздался по ту сторону. Серая тень обхватила себя руками и привалилась к косяку. Четкие линии плеч и торса дали мне понять, что он обнажен, и сие немедленно вызвало у моего организма соответствующий отклик. Змей в груди свился кольцами и сладострастно зашипел, нашептывая разные посулы и непристойности. И, в конце концов, я не смог им более противиться: — Не жмитесь, — я откинул край одеяла и подвинулся. — Кто-то этой ночью должен лишиться невинности. Или я, или дверной косяк. Что вы предпочитаете? Темная тень с беззвучным смехом стремительно скользнула ко мне под одеяло. Благоразумно избавившись от одежды заранее, Стефан яро принялся мне помогать сделать то же самое, одновременно ловя мои губы, лаская руками освобождающиеся части тела, дразня и возбуждая мое страждущее любви существо.       Он сразу прочувствовал мою полную неопытность, едва я болезненно сжался от чужеродного вторжения, и позволил мне привыкнуть к новым ощущениям столько, сколько необходимо, отвлекая поцелуями и поглаживаниями. И когда я вновь вернулся на прежнюю ступень эротического вдохновения, он просто закинул мои ноги себе на плечи и все произошло…       Слыхал я, что в первую свою ночь с мужчиной, невеста проливает неизбежные слезы. Мне же если и хотелось плакать, то лишь от радости соединения с любимым человеком, ибо то неудобство, что было испытано в тот самый момент, не шло ни в какое сравнение с эйфорией духовной. И никогда прежде мне не хотелось столь горячо, чтобы утро никогда не наступило.