Проклятие мастера

Он не задавал вопросов, не сомневался, не требовал объяснений. Он брал то, что принадлежало ему. Никита только успел вскинуть руки, когда кузнец одним движением содрал с него рубаху. И слова против не сказал, не возмутился треску дорогой ткани. Пусть в клочья изорвет, если пожелает, только бы горячие губы скользили по шее ниже, а язык продолжил замысловатый рисунок на выступающих костяшках ключиц. Жара вокруг стала невыносимой, а где-то в горле рождался страх, возбуждающий страх быть застигнутыми в тихой заводи. А руки уже сами тянули с пояса штаны, помогая чужим умелым и сильным. Оступился, едва не упал, поднимая столп брызг. Тут же сам засмеялся от смущения и собственной дерзости. И утонул в ореховых глазах с пляшущими в них чертенятами, и шире стала улыбка дьявола-искусителя… Распаленные чресла не могла бы сейчас остудить ледяная колодезная вода. Против воли у Никиты вырвался стон, когда прижался своими бедрами к бедрам Стефана, потерся, стремясь облегчить невыносимое, лишающее разума напряжение. В живот уперлось твердое и такое же горячее. Непреодолимо захотелось потрогать, запустить пальцы в жесткие черные кудряшки, обхватить всей ладонью, ощутить приятную тяжесть чужого желания. Стефан опередил, Никита дернулся от неожиданности и острого укола похоти, уткнулся лбом в смуглое мускулистое плечо, переживая новые невиданные ранее ощущения. Его никогда так раньше не ласкали. Попробуй, уговори какую барышню до свадьбы потрогать ТАМ. Да и после… благонравные супружницы подобными мерзостями не занимаются. А самому с собой не так сладко. Инстинктивно пальцы его заскользили по напряженной плоти колдуна. Сначала его движения были неуверенными, Никита отчаянно стеснялся, но возбуждение и вода, в которой они так и стояли, искажающая восприятие, скрадывающая реальность происходящего, делали свое дело. А тут еще и Стефан наклонился к нему и поймал губами его рот, и жадный влажный язык вторгался внутрь в такт движениям их рук… — Ах! — Никите не понадобилось много времени, чтобы волна экстаза захлестнула все его существо. Белесые капли вязкого семени обрызгали смуглую кожу, у Никиты потемнело в глазах и, содрогаясь в оргазмических пароксизмах, краем сознания ощутил он под пальцами характерную пульсацию, Стефан утробно зарычал, оскалился белыми ровными зубами, что тот жеребец, в руке стало скользко и тепло. Оборотень излился гораздо обильнее, чем его человеческий любовник, но это лишь раззадорило Никиту, а напряжение едва начавшее покидать его срамной уд, немедленно вернулось, требуя продолжения. — Пойдем, — раздался хрипловатый голос кузнеца, и Никита позволил утянуть себя следом, на берег густо поросший рогозом и молодыми ивами… *** — А потом жеребец вышел на берег и обратился в Стефана, тут то все и раскрылось, — Никита, мотнул головой отбрасывая за спину длинный тяжелый каскад волос. — Ему пришлось объясниться со мной, а я пообещал сохранить его тайну. И слово держал. Это пришлось ему по вкусу, и мои планы по покорению его сердца стали, наконец, воплощаться. Я смотрел на него, борясь с горьким чувством досады и ревности. И неожиданно оно взяло верх: — Между вами что-то произошло там, на пруду? — Нет, — Никита вскинулся и смело посмотрел мне в глаза, но учительское чутье немедленно подсказало мне, что он лжет. Знаю я эти дерзкие, нервные выражения лиц, когда неравидый гимназист отчаянно пытается скрыть, что именно он пустил в товарища яблочным огрызком или залил чернилами книгу, хотя все факты указывают на обратное. Но у гимназиста на то есть понятная причина, заключающаяся в ведре с мокнущими в нем хворостинами. А почему лгал граф? Не желал обнаружить себя перед братом или шокировать меня? Но ведь я не дурак. Я видел, как потемнел его взгляд, как сжались обнаженные бедра, и резко дернулся острый кадык, когда он описывал вороного жеребца в уединенной заводи. О чем они говорили, и что было после? Нет, граф не скажет. А Стефана я спросить ни за что не решусь. Да и важно ли это? Ведь до страшной развязки было еще не близко… — Планы у него, дрянь бездушная, — проворчал Михей. — Мастер-то с тех пор переменился. Ходил сам не свой. Уж не знаю, чем ты его взял, ведь ничего ж в тебе хорошего не было! Ни совести ни чести! И Михей исподлобья угрюмо поглядел на Никиту. — Мне рассказывать дальше или подождать, пока всласть настенаешься, кликуша? — аристократа нисколько не тронул праведный гнев подмастерья. Михей поджал губы, махнул рукой и отвернулся к печке, рассказывай, мол. Никита помолчал немного, собираясь с мыслями. — В конце концов, мы сделались с кузнецом добрыми приятелями, а меж тем приближался срок нашего с Вышницким спора. В середине сентября, как раз перед тем, как вся губерния перебиралась из имений в Петербург, у нас вновь устраивали прием. Вышницкий, конечно, явился в числе первых гостей. И лошадь ту самую, на которую спорили, привел, хочу, дескать, сразу в коляску выигранную запрячь и домой на ней укатить. Мне оставалось лишь доказать, что сердце кузнеца принадлежит мне полностью и бесповоротно. И не словом, а делом, чтобы нельзя было сказать, что я подкупил его, дабы выиграть спор… *** Сволочи, досадливо подумал Никита, глядя, как хохочущие приятели в компании Пашки расположились с бокалами подле чаши с пуншем и теперь высматривали его в толпе других приглашенных. Время шло, а ведь он еще пару часов назад, едва закончился обмен приветствиями, пообещал предоставить требуемые доказательства. Боже, каким же глупым казался теперь весь этот спор! Как гнусно и тошно было на душе. По совести, стоило бы отшутиться, сказать, что кузнец неприступнее лондонского Тауэра, да и отдать Вышне проклятую коляску, но тогда он, Никита, станет «достоянием» петербургского сезона, и совершенно не в лестном свете. Красавцу Воронцову дали от ворот поворот, и подумайте кто! Не девица на вранье, а мужик, грязный содомит! Ах, какой вкусный, пикантный скандал разразится! Он же не думает, на самом деле, что приятели будут держать язык за зубами. Случись ему быть свидетелем такой ситуации, он бы не стал. Пресыщенное высшее общество живет сплетнями и скандалами. Никита сжал пальцами переносицу и стал лихорадочно соображать, как выпутаться из этой мерзкой истории, или хотя бы отсрочить, в надежде, что за зиму спор забудется, погребенный под ворохом бурного, полного разнообразных пикатных приключений сезона. Может быть, стоит пойти к кузнецу и прямо сказать, что Пашка с приятелями затеяли каверзу, да упросить его не казать носу из дома. А то и дать денег, чтобы отправился погулять в деревенском трактире — изредка, в свои законные выходные дни, Стефан позволял себе хорошенько набраться, а потом сутки дрых беспробудным сном на барской конюшне. Загулы ему безоговорочно прощались, ибо он вел себя смирно, да змием зеленым не злоупотреблял и подмастерьев своих на кривую дорожку не подбивал… Время шло, час расплаты приближался. Надо попробовать. Как угодно, обманом, угрозами, а еще лучше штаны спустить. А что такого-то? Зато точно сработает. Смыться ото всех подальше и… хорошо провести время. Да, ему теперь решиться на такое дело вовсе нетрудно. Это только в первый раз оказаться на спине с задранными, как у девки, ногами было стыдно и страшно, а еще очень больно. Хоть оборотень и проявлял наивозможную деликатность, делая все, чтобы его естество не покалечило девственный зад графа. Шептал утешающе на ухо какие-то нежности и сцеловывал слезинки, невольно проступавшие из глаз при каждом движении внутри него. И Никита готов был терпеть любую боль, убаюканный властным, ласковым голосом… Потом, спустя два-три подобных свидания, соитие переносилось легче, а затем и вовсе пришло наслаждение. Они встречались часто. На берегу реки, на сеновале, в кузне на лавке, в охотничьем домике в самой глуши графских угодий, куда Никита добирался порой прямо на черной шелковистой спине неутомимого любовника. Без седла, накрепко вцепившись в блестящую длинную гриву и держа пятки подальше от ребер, чтобы не ударить ненароком, не причинить ненужной боли, как был осторожен и нежен с ним Стефан. Но свидания не ограничивались одним только незатейливым совокуплением. В особенный восторг их обоих приводили те запретные игры, что изящно именовались в обществе «ласками Гебы», которым можно было предаться украдкой в любой удобный момент, когда в запасе лишь несколько минут и нешуточный риск оказаться застигнутыми. Никита никогда не задавался вопросом, где научился искусству чувственной любви Стефан. Это было столь же естественным и само собой разумеющимся, как знахарство или кузнечное ремесло. Мысли о прошлых любовниках колдуна не посещали его. Однако он зорко следил за тем, чтобы Стефан не заводил параллельных интрижек. Ну как следил? Подстерег как-то Петрушку и, заломав бедняге руку, строго предупредил, что содомского блуда впредь среди слуг не потерпит, и это касается не только Петрушки, но и любого, кто в отношении кузнеца подобные идеи имеет. Худо будет. Очень худо. И не сомневался, что если таковые есть, то мальчишка все передаст. Хотя его довольно грозное предостережение могло спровоцировать определенные домыслы, и если бы было у кого-то время и желание за любовниками следить. Но никто так и не прознал. Даже пронырливый Пашка доселе тенью болтавшийся за старшим братом. И сей факт был особенно приятен. На вопросы о том, как продвигается охмурение предмета пари, Никита отмахивался и ограничивался односложными репликами вроде: «Все нормально, не сглазь» или грубоватым: «Не гоношись, лошадка наша будет», и благополучно о нем забывал, всецело поглощенный настоящей воспламеняющей душу и тело страстью. Но иногда Никита беспричинно мрачнел, его мучала ревность и сомнения. Он никак не мог до конца принять свои странные отношения с лицом одинакового с ним пола и искал у себя признаки болезней, прежде всего душевных, коими, как утверждали в один голос врачи и духовенство, непременно такие связи сопровождаются. Ведь пользуют-то его, как девку, чему Никита по неизвестной причине не возражает. Не слишком ли далеко зашли его игры с кузнецом? Теперь все казалось чем-то большим, чем просто похоть. А что думает о том сам Стефан? Ведь они никогда не говорили с ним о чувствах. Никита, потому что робел, а Стефан скорее всего не считал нужным. Да и к чему? Если для него и так все очевидно. Оборотень умел любить и отдавался чувству без оглядки и ненужных душевных терзаний. Его темная, горячая, искренняя натура вызывала в Никите сильнейшую зависть. Достоин ли в самом деле он, самовлюбленный и трусливый хлыщ, такой пары? По всем пунктам выходило, что… Душно, боже мой, как душно на этих проклятых балах! Немедленно бежать, бежать туда, к старому пруду, чтобы не слышать раздражающей музыки, монотонного жужжания людских голосов, забыть о дурацком споре с пошлым Вышницким, а лишь внимать прощальным песенкам сверчков и тонуть в белесом осеннем тумане, поднимающимся над черной пахучей водой. Никита спустился в сад черным ходом, потянул носом влажный вечерний воздух, и ему действительно полегчало. Правда, немедля атаковали комары, но с этим злом он готов был мириться. — Что стряслось? На тебе лица нет, душа моя! — Никита даже не задумался кому принадлежал восхитительно чувственный шепот и руки, что легко обвили его талию и повлекли прочь от гудящего, сияющего огнями и светской скукой дома. Но даже теперь, оказавшись в кольце этих надежных рук, не нашел он в себе сил признаться Стефану в своих несчастьях. — Ничего, угорел маленько, — хриплым голосом проговорил Никита, нарочито нервно ослабляя на шее платок, — чадно в зале, видно свечи дурные закупили… — Управляющему вашему давненько пора расчет дать, — резко высказался кузнец, со свойственной ему откровенностью. — Мошенник и вор. Пойдем ко мне. — Может лучше на пруд? — предложил Никита. — На берегу нынче яблоку упасть негде. А в кузню не ходят, меня боятся. — Ну прям боятся, — слабо улыбнулся Воронцов, неловко отстраняясь. — Ты даже оборотнем не страшный, красивый… Стефан хмыкнул, не без гордости, конечно. А что? Доброе слово и кошке приятно и коню дьявольскому. Оглянулся предусмотрительно и пропустил Никиту вперед себя по узкой тропинке, ведущей к мастерским. — Стой! — Никита испугался, что друзья первым долгом будут искать его и кузнеца именно там. Лучше если они заберутся старый заброшенный амбар возле поместья, куда не захаживали даже вездесущие куры, ибо в нем не хранилось ничего кроме пыли и пары старых садовых скамеек, которые почему-то забыли отправить в печь. — Что такое? — удивился Стефан. — А ну кто все же притащится? — капризно заявил Никита. — Как в тот раз, когда конюх стучал, и мне пришлось под меха лезть. Куда как хорошо! Я ж тогда весь в саже перемазался, хуже трубочиста. — Но ты же сам туда полез, — пожал плечами Стефан. — Я тебя не стыжусь. — Разве я про стыд говорю? — выдавил Никита. — Не в этом дело. — Не оправдывайся, — Стефан, конечно же все понимал. И про неминуемые слухи, и про то, что графскому сыну никоим образом нельзя компрометировать себя подобными отношениями. Не только перспективы составить удачную партию лишиться можно, но и наследства. А то и отречется отец. То, что будет прощено безродному мужику, графскому сыну не простят. — Веди. И Никита повел его к амбару, вполне довольный своей задумкой. Искать их здесь не станут, а скорее решат, что кузнец пьянствует в деревне, а сам Никита валяет где-нибудь в спальнях очередную разбитную вдовушку, как нередко бывало. В амбаре пахло затхлостью, старым деревом, пылью и мышами. Видимо древние скамейки вполне входили в их скудное меню. Стефан выжидательно скрестил руки на груди. Сквозь ветхие стены и крошечное окошко под потолком едва проникал слабый синеватый свет. — В кузне чище, — без упрека заключил он, глядя как Никита стаскивает с плеч дорогой французский фрак и, не колеблясь, стелит его на одной скамеек, еще не совсем источенной мышами; расшитый шелком жилет сиротливо повис на треснувшей тележной оглобле. — Зато точно никто не помешает, — весело сказал Никита, оборачиваясь к нему. — Или может быть ты просто ищешь повод для отказа. Скажи, не стесняйся, если тебе больше по нраву Петрушка… И он не успел договорить, как оказался распластан на скамейке, а сверху над ним навис кузнец, глаза которого светились изнутри алым демоническим огнем. — Даже думать об этом не смей! — прошептал он в губы Никите. — Ты один, только ты мне нужен! Никита со стоном откинулся, предоставляя кузнецу тщательно исследовать свою обнажившуюся шею и ямочку между ключицами. От горячих дурманящих губ невыносимо неспешно скользящих по коже шумело в голове, как от вина. Он протянул ладонь, нежно и крепко ухватил Стефана между ног, приходя в восторг от силы его желания. — Не терпится, негодник? — шутливо спросил кузнец, стаскивая через голову рубаху и одновременно ловко расстегивая ворот сорочки Никиты. — Умираю, — шепнул в ответ Никита, лаская своего возлюбленного оборотня сквозь остававшиеся на том штаны. Нижнего белья у лишенного предрассудков Стефана, разумеется, не водилось. Распаленные любовники чувствовали, как дело неминуемо близится к основной части, и Никита застонал тихо сквозь зубы, когда жесткие пальцы огладили его под шелковой сорочкой и решительно переместились к брюкам. И Никита снова испугался. Он судорожно схватил ладонями лицо Стефана и притянул к себе, стараясь рассмотреть его глаза, что, конечно же, было в такой темноте невозможно. Но подтверждение требовалось немедленно. Он уловит фальшь в голосе, он непременно поймет… — Скажи, — он потерял на миг дыхание, сглотнул и наконец решился: — — Любишь ли ты меня? — Люблю, мое сердце, жизни без тебя не мыслю, — немедленно последовал ответ. Голос прозвучавший во тьме был решителен и тверд. Никита едва мог сдержать вздох облегчения, и только собрался признаться в ответ, как невыносимо яркий свет ворвался в их уютный мрак, а тишина взорвалась громом человеческих голосов. Пашка, сволочь, все поместье приволок, с тоской подумал Никита, ослепший оглохший и онемевший от ужаса и стыда. Где именно он допустил ошибку? Как приятели выследили их, и зачем притащилась сюда почти вся молодежь из числа гостей? И что же ему теперь делать? Сказать Стефану замершие на языке слова любви? Закричать и немедленно прогнать бесцеременную публику, что таращилась на них с жадностью стаи гиен. Или спасать в первую очередь себя от позора и неотвратимых последствий оного. Ценой любви и того, что между ними происходило. Как решиться? Как? Почему выбор так жесток? Усмехался криво Мишка Ланской, из-за его плеча высовывался и беззвучно хлопал большим рыбьим ртом Замятин, брезгливо передернулся Вышницкий, победно улыбался болван Пашка, хихикали и перешептывались знакомые барышни, людей позади Никита не разглядывал. Они все сливались для него в бесформенное серое пятно, а внутри него вместо крови по жилам несся животный ужас, лишивший тело всякой подвижности, вырвавший язык и едва-едва еще дававший возможность делать скупые нервные вздохи. И нельзя было понять в галдящей ли толпе была причина или в светлых глазах Стефана смотрящих в самую душу. Нет, конечно, кузнец изначально не подумал ничего дурного, решив, что их застали случайно. Его ладонь украдкой сжали, успокаивая и поддерживая. Душа разрывалась, становясь квинтессенцией почти физической боли. Себя было жалко, Стефана было жалко, но его репутации уже ничто не может повредить, а ославить на всю округу уважаемую фамилию, стать изгоем в обществе, лишиться доступа в гостиные, где вершатся судьбы и карьеры… Нет! Нет! Никакая любовь того не стоит! Убеждал себя юноша изо всех сил. — Ну что, Вышня, съел? — улыбка Никиты походила на собачью ощеривщуюся пасть, а задорный блеск глаз был вызван отнюдь не радостью, а едва-едва сдерживаемыми слезами. — Говорил я, что кузнеца окручу? А? Распрягай теперь лошадку, да не кривись, так и быть, я в Петербурге не скажу никому, что ты мне продул! Аха-хах! Пашка, беги за шампанским, а то наш Илюшка сейчас в обморок брякнется. От горя. В этой истерической браваде Никите все же удалось взять себя в руки, он невозмутимо застегнул сорочку, пригладил растрепавшиеся волосы, стараясь не обращать на Стефана внимания, словно тот был пустым местом. Но не учел, кузнец не играл в светские игры. — Окрутил, значит? — при звуке его голоса, люди мгновенно замолчали, а у Никиты сердце рухнуло в пятки. Он заставил себя повернуться к Стефану и посмотреть тому в лицо. И тут же отшатнулся, хотя уже не раз видел алое сияние в глазах оборотня, но в это мгновение оно не предвещало ничего хорошего, ни ему, ни оказавшимся здесь вольным и невольным свидетелям. Нужно было обезоружить кузнеца, сбить его ярость словами, ибо в животном обличьи совладать с ним будет не под силу никому. — А что, ты думал, я полюблю такого, как ты? — дерзко спросил Никита, чья совесть одновременно бранилась лексиконом пьяного извозчика, но он уже не мог отступиться от выбранной роли. — Чернь, не равную мне ни родом, ни положением? Да скорее небеса на землю обрушатся! — Да неужели? — весело сказал Стефан, тепло его руки внезапно исчезло, и недостойный удушливый озноб тут же охватил все тело, несмотря на теплую погоду. — Ну, пришлось потерпеть, — хихикнул нервно Воронцов. — Но лошадка того стоила. Друзья все, кроме Ильи, одобрительно рассмеялись. — Ну что ж, — улыбнулся Стефан недобро, — и так бывает. Жеребец с кобылой достойные, а потомство дрянь. Ладненькое, но дрянь. То дурачки, — он кивнул на Пашку, — а то… Он не договорил, поднялся со скамьи и повел сильными обнаженными плечами, что немедленно вызвало восторженные вздохи среди женщин. Алый огонь в его очах погас, и в них отражался лишь свет десятков свечей, да глубокое разочарование в нем, Никите. — Будьте вы прокляты, нелюди, — спокойно и даже отрешенно сказал Стефан. — Коли не хотите жить по-человечески, так оставаться вам скотами до конца дней ваших. Толпа безмолвно расступилась перед его гордой стройной фигурой. Никита кричал. Безмолвно кричал, от смертельной боли в разбитом собственными руками сердце, но ничего уже нельзя было вернуть… В ступоре, глядя невидящими глазами перед собой, вышел он из амбара, волоча по грязи фрак. Друзья хлопали по плечам, поздравляя с победой, барышни разбивались на жужжащие сплетнями группки, предвкушая, какой громкой выйдет очередная скандалезная история про лихого графа. Он не чувствовал этих хлопков, глоток шампанского из сунутого в руку кем-то бокала наполнил рот тошнотворным привкусом тины и крови. В горле мешал дышать огромный невидимый ком, а непролитые слезы сжигали, растворяли едкой болью глаза. Он заставил себя пройти в дом, станцевать какой-то танец с девицей, от которых теперь и вовсе не было отбоя, односложно отвечая на ее глупые, неприличные вопросы. Все тело горело и ломило, ноги стали совсем деревянные. Никита еле вытерпел до конца танца и поспешно, не извинившись, бросился к себе. Пашка, которого также осаждали желающие узнать грязные подробности пари, удивленно проводил брата взглядом и взял с подноса у лакея еще один бокал. *** — Михей, водка есть у тебя? Подмастерье захлопал сонными глазами, вылез из-под дерюжки, коя служила ему одеялом и полез за печь. — Никак стряслось что? — осторожно спросил он, извлекая пыльную зеленоватую четвертную бутыль и передавая ее нежданно появившемуся на пороге его дома Стефану. — Стряслось, — кивнул кузнец, распечатывая тару и принюхиваясь к горлышку. — Хорошая водка, — поспешил заверить Михей, — крепкая. Ежели надо рану кому промыть, так это… И замолк, потому как Стефан запрокинул голову и начал вливать содержимое бутыли в себя. У Михея отвисла челюсть. Водка и впрямь была добрая и забористая, уж не первый раз ее у Егорыча на постоялом дворе берет, а мастер пил ее, как воду, не морщась и не останавливаясь, чтобы хотя бы сделать вдох. — Я думал, рану кому промыть, — сокрушенно повторил Михей, глядя, как стремительно пустеет немалых размеров тара. — Я и промываю, — сказал Стефан и тут же закашлялся. — Душевную рану. — Ах! — всплеснул руками подмастерье, — Таки напаскудил вам Никитка. — Откуда знаешь? — Стефан, поболтал бутылкой и сделал еще пару больших глотков. — Да кто ж не знает, — смутился Михей. — Все имение, почитай, в курсе, что вы его поебыв… Ну это… любили. Еще думали, что он через это поспокойнее стал. Угомонился. Ну мало ли чем сердце успокоилось. Можа мужика ему, подлюке, не хватало. — Вот дрянь, — сказал Стефан непонятно о чем: о водке или о том факте, что о его отношениях с графским сыном оказывается знала вся усадьба. — Чего? — на всякий случай переспросил Михей. — Погань, говорю, а не люди, — водка таки подействовала, и язык у Стефана стал заплетаться. — Я ведь и вправду думал, что он… А они на лошадку поспорили. Что я, хуже лошадка? Михей молчал, не зная, как утешить несчастного мастера. Уж не знаток он был душ человеческих, но такое страдание искажало обычно спокойное лицо Стефана, такая невыразимая боль была в его глазах, что и ему, непричастному, становилось не по себе. — В семье не без урода, — хмыкнул Михей, не зная, какие еще слова подобрать. — Господь их накажет за злодеяния. — Дык уже, — Стефан неверной рукой сцапал бутылку, дохлебал остатки и поднялся из-за стола. Его шатало. — Я ему, стерве, лошадка плохая, — пробормотал он, разворачиваясь к дверям. — Ему другую подавай. Ну вот пусть теперь эту кобылу сам и… И он вывалился куда-то в сени. — Мастер! — Михей выскочил следом, чтобы втащить своего бедового начальника обратно и положить спать, хоть на полу, пока делов не натворил, да так и замер на пороге. — Лошадка ему не годится, — здоровенный вороной жеребец говорил человеческим голосом и, лежа на боку, барахтал копытами в большой грязной луже возле плетня. Михей перекрестился. Потом еще раз. — Добрая водка, — натужно проговорил зверь, с трудом поднимаясь на ноги. — Дядь Стеш! — проскулил Михей, сползая спиной по стене дома. — Чего «дядь Стеш»? — коняга икнул, встряхнулся, разбрызгивая грязь и уставился на подмастерья горящим красным глазом. — Что, скажешь, дерьмовая лошадка? Статью не вышла? — Оборотееееень! — завыл в голос Михей. — У тебя еще водки нет? — заинтересовался Стефан. — Чур меня! Чур! — бедняга Михей неистово крестил пьяное сатанинское отродье, а заодно плетень, лужу и себя. — Да ну тебя, — расстроился конь, и, вынеся грудью плетень, растворился в ночи. Михей еще долго не мог подняться, а когда сумел, полез в дыру под порогом, вытащил еще бутылку, поменьше и до расвета пил, постоянно оглядывая руки и ноги, не превращаются ли они в лошадиные, и не тянет ли его закусить травой. Когда заорали первые петухи, он снова трижды перекрестился и пошел домой, размышляя, где теперь Стефан, и обратится ли он обратно в человека, и что теперь будет, если поместье лишится такого хорошего кузнеца. О Никите Михей тоже подумал, но в совсем уж непечатных выражениях. *** Тело нещадно горело, Никита на ходу разоблачался, не заботясь, куда швыряет одежду. Хотелось только одного — упасть ничком на кровать и умереть. Избавиться от ужасной боли и забыть сам этот роковой вечер, заодно с дурацким пари и этой лошадью, гори она синим пламенем. Он добрался до постели, совершенно обнаженный, свалился на гладкие прохладные простыни, и, не сдерживаясь более, зарыдал, вжавшись лицом в подушку. Он проклинал собственную трусость, из-за которой предал он свою любовь. Да, он, скорее всего, избежит позора, но радости это не приносило. Внутри словно все было высосано, усталость терзала веки колючим песком, и он задремал. Но проспал совсем недолго. Никита распахнул глаза и попытался вдохнуть невесть куда исчезнувший воздух, но чья-то ладонь крепко зажала рот, а тело вдавливала в перину немыслимая тяжесть. Он замотал головой, пытаясь освободиться, но руки оказались заломлены назад и накрепко прижаты к собственной спине и острым пуговицам парчового жилета с другой стороны. — А ну не рыпайся! — Никита сморщился от омерзительного запаха перегара, узнал голос и замотал головой еще сильнее. — Ну тпррр! Тпрррр, девочка моя! — похабно заржал пьяный Вышницкий, прижимаясь голым, с ужасом заметил Никита, пахом к его столь же неодетой заднице. На миг ему удалось стряхнуть с лица Илюхину неуклюжую лапищу, и он прохрипел: — Головой что ли тронулся, дурак пьяный? Ты что творишь? Но несмотря на перегар, голос Вышницкого был до кошмарного спокойным и трезвым: — Ты у нас известный прохиндей, Никитушка, с тебя станется обман провернуть. Хочу теперь убедиться, что ты пари честно соблюдал. — Пусти! — застонал Никита, чувствуя, как к тяжести добавилась дикая разрывающая боль, какой не было даже в самый первый раз со Стефаном. — Всему свое время, — хладнокровно сказал Илья, быстро и без жалости толкаясь в Никиту. — А ты бы не орал, а то совсем дурная слава о тебе пойдет, коли сюда все поместье вместе с гостями сбежится. Тут уже не выкрутишься, как со своим ковалем. А вот скажи, он то тебя как дерет? На кровати, или в конюшне на соломе? Никита не отвечал, только злые бессильные слезы катились по его щекам и впитывались в шелк подушки, оставляя на нем темные расползшиеся кляксы.