Не о реальных людях

Одиночество вьётся в нём диким плющом. Сердце в железе, думает он, чувствуя, как его на самом деле стягивают ноющей болью ветки и гибкие стебли, укрывают холодной листвой. Лёгкие задыхаются из-за сигарет, а не из-за того, что в них проросли мелкие беленькие цветочки. Сердце в железе, говорил классик, значит так и нужно. Классик, правда, не о том говорил, но кто будет проверять? В его голове лишь он и его больной слушатель, который пропускает половину слов мимо ушей. Горчит. На корне языка. Он раскачивается на страшном, скрипучем стуле. Он не моет посуду уже неделю. Закуривает одну за одной, ссыпая пепел на застиранные серые простыни. Дым завязывает танец с пылью в затхлом воздухе. За стёклами медленно помирает мир в последнем хрипе осени. Он пишет — впервые много и впервые впопад. Кривые шизофреничные буквы сами выстраиваются в стихи. Музыка выходит грубой, едкой и громкой. Струны хочется оттянуть пальцем и порвать, но он лишь задаёт бешеный бой. Он пишет свою «Лиличку». О ком? Наверное, о себе. Звучит она не нежно и покинуто, а с желчной яростью подростка. Подросток в нём гниёт лет так семь. Гниль давно расползалась по венам. Ему пытались звонить и писать, но телефон свой он прожёг. Перед этим пару раз швырнул в стену, надавил голой пяткой, пытался смыть в толчке. Достал с трепетом и жалостью, обтёр полотенцем и, когда он не захотел включаться, устроил из него пепельницу. Заперся в четырёх стенах. Строчил. В двери никто не стучался, да ему всё равно было бы. Она-то всё равно не приедет. Смешно даже думать. Тысяча километров, да, милая? Столько стоила вся наша любовь, девочка? Пальцы касаются пыльных клавиш фоно. Он пишет свой ноктюрн водосточных труб под убаюкивающий свист ветра в ставнях. На свет он выходит в метель. Щурится, как вампир, кутается в пальто, надвинув шапку на брови, поднимает воротник. Идёт, прижав к груди злую, язвительную книженцию. Идёт, как Прометей, несёт самое дорогое. Л. складывает руки на груди скептически, но не прогоняет его, промерзшего, безумного, с красными щеками. Приглашает знаком протянутой ладони. На грубых пальцах блестит россыпь колец. Он обыденно выдвигает стул, садится на него слитым движением и устраивает гитару на колене. По струнам проводит на пробу, слабо, тихо, не сводя с неё своего дикого взгляда. И бьёт бой на вдохе. Л. закуривает, присаживаясь напротив. Спрашивает прямо: — Ты же сам понимаешь, что это гениально? Он кивает заносчиво, высокомерно, когда как в голове думает, с презрением глядя на её жиденькие патлы: «словно меня это волнует». Слова жгут ему глотку. Пальцы гнутся. — Мы это записываем. Больше у себя в квартирке он не появляется. Шманается по барам с гитарой наперевес, играет для алкогольной интеллигенции свои плохенькие песенки. Видит в одном из них пианино и устраивает шоу — садится на краешек стула, выпрямив вечно сгорбленную спину, ручки складывает на коленках, подбородок задирает совсем по-юному и несчастно. Касается клавиш легко, играючи, невидимым летящим движением. Начинает классикой, заканчивает своим же. Подпевает тоненьким-тоненьким голосом. Когда мелодия из-под пальцев убегает, оборачивается на зал. Смотрит на тишину. И щерится ухмылкой во всю челюсть, чешет за ухом, спрашивает на весь крысятник: — Чё, блять, повелись, придурошные? Зал неловко заходится смехом. Он хлопает крышкой, чуть не отбив себе пальцы. Девушка спрашивает у него на улице: — Извините, сигареты не будет? — Беломор будет. Девушка улыбнулась так, как улыбаются шутке про виктимность Анны Каренины в антракте. Ответила, приподняв тонкую бровь: — «Мы люди не гордые, Беломор курим», — но когда затягивается, всё-таки, кашляет. Девушка в его квартирке оказывается случайно. Осматривает масштаб трагедии и, скривив губы, говорит: — Буду вашей Маргаритой, видимо. — Я Булгакова не читал. — Раз поняли, значит, читали. Девушка в его квартирке остаётся. У неё своя квартирка, но он думает, что ей жалко трудов своих — выдраить всё это, выстирать, хлам вынести, чтобы он снова всё проебал? Девушка за ним присматривает. Девушка засыпает у него на груди так же случайно. Он убирает у неё с щеки волосы, чтобы жарко не было. Даже герань покупает. Ставит в горшке своей ручной работы возле раковины. Первое время он пытается стряхивать туда пепел, но получает по рукам и ощутимый укус чуть ниже челюсти. Со смехом отказывается от этой идеи. Он поёт со сцены, в нормальный микрофон, стараясь не умереть от жары в клубе. Девушка сидит у барабанной установки и качает ногой в такт музыке. Когда замолкает на секунду, чтобы дух перевести, толпа за него выдыхает на надрыве выстраданные признания. Стоит, опешив, и слушает, как его слова произносят другие. Девушка улыбается, но улыбки он той не видит. Проснувшись тёплым, уютным утром, он встаёт. Накидывает на неё сползшее одеяло, забирает забытую на тумбочке чашку. Заваривает чай. Закуривает. Садится за стол, достаёт блокнот свой, тупой карандаш. И понимает, что не может написать ни строчки.