Не о реальных людях

Я лежу под ёлкой на холодном полу. Звуки тусни доносятся как через вату, я прикрываю ладонью лицо, мне не хочется их слышать. Свет гирлянды смешивается с звёздами на предрассветном небе. Сыра земля принимает меня как родную дочь, трава греет голые ноги. Вместо пьяных разговоров шумит река, с-под ели прошедшая. Я касаюсь рукой колючего ствола, и снова возвращаюсь в чужую квартиру. Ко мне никто не подойдёт и не спросит, как я, я под елью, в священном месте праздника. Не знаю, чьим подарочком сегодня стану — кто запустит руки под моё платье, кто стянет режущие внутреннюю сторону бёдер трусы? Меня больше волнуют хвоя, сыпящаяся на моё пьяное лицо. Пахнет лесом, возрождением и смертью, сладкой как цветок папоротника, найденным на Ивана Купала. Добрый молодец наклоняется к твоему лицу и находит губы не чтобы поцеловать, а чтобы укусить за нижнюю, оттянуть её. Лады у воды, на моей голове венок, на его шее болтается православный крестик. Тяну, чтобы содрать, и цепочка рассыпается со звоном. Во мне влажно и жарко, от сильных движений голова елозит по примятой траве. Я переворачиваю нас, моя льяная ночнушка струится на его крепкие, напряжённые бёдра, и морок опять с меня слетает. Стою, как дура, на коленях. Перед ёлкой.  Тяну руку вниз — там сухо. Выдыхаю. В голове всплывает полузабытое что-то, ностальгически красивое. Нужно помощи у ели попросить. Одинокая я,  как кукушка. Смотрю, и не знаю, чего попросить в следующем году. Бокалы уже чокались, желания были загаданы, а я в голове молчала, наслаждалась пустотой. — Влюбись в меня, словно смолой еловой приклейся, — шепчу пересохшими губами. — Зацепи своё стремя об зелёные иголки.