Живое море

То, что происходило, смахивало на дешёвый роман. Нет, вру. На дорогой, шикарно изданный бестселлер, где мы — вся наша бессмертная, вечно юная семья — оказались не больше чем фоном, декорацией для истории любви Эдварда и его смертной. А история развивалась со скоростью сходящей с горы лавины. Спасение от каких-то придурков на парковке. Постоянные, полные мучений взгляды через весь класс. И этот её взгляд в ответ — не страх, а какое-то гипнотизированное любопытство. Никто, конечно, не учитывал, что мой брат следил за каждым её шагом, как одержимый тень. Здорово, правда? Настоящий романтик. А потом подоспели и местные легенды, которые девчонки вроде её подруги Джессики с упоением пересказывали друг другу. Легенды про «холодных» и «бледных», рассказанные каким-то племенем квиллетов. Чушь собачья, смесь суеверий и полуправды. Но Карлайл, как выяснилось, вёл с ними какие-то «переговоры» и заключил договор. Весьма сомнительное дело — доверять слово людям, чья память короче векового дуба. Джаспер, чувствующий каждый всплеск тревоги в округе, был со мной солидарен. Его молчаливое напряжение было красноречивее любых слов. И вот — закономерный финал второго акта. Он увёл её в лес. И там, среди сырости и хвои, проронил ту самую фразу, которую нам веками велено скрывать любыми способами. Признался. Во всём. А теперь — настоящее. Не роман, а его скучные, бытовые съёмки. Я сижу на диване в гостиной, уставившись в потолок, и слушаю, как на кухне разгорается тихая, но острая буря. — Карлайл, нельзя же просто подать пасту! — голос Эсми звучал сдавленно, будто её душили материнским долгом. — Она впервые приходит в дом! Должен быть особый случай! Может, заказать что-то? — Дорогая, она смертная девочка из Форкса, а не посол из Франции, — ответил Карлайл, и в его тоне я уловил усталое терпение. — Простота и искренность будут лучшим жестом. — Искренность? — фыркнула где-то рядом Розали. Её голос, холодный и отточенный, пронзил воздух, как лезвие. — Нашей искренностью её стошнит через пять минут. В буквальном смысле. Я предлагаю не мучить ребёнка и сказать, что у нас карантин. Разговор покатился по накатанной колее: меню, безопасность, приличия. Я вжался в подушки дивана, чувствуя, как знакомый холодок начинает подступать изнутри, требуя выхода. Чтобы не покрыть инеем спинку дивана, я сфокусировался на собственном дыхании — ровном, ненужном, чисто декоративном. В дверном проёме возникла Элис. Она посмотрела на меня, потом на кухню, и её лицо исказила гримаса сочувствия. — Не выдерживаешь? — прошептала она, подбираясь ближе. — Я наслаждаюсь внутрисемейной идиллией, — пробормотал я в ответ. — Напоминает мне тихие вечера в горах. Только там воющий ветер был тише. Она села рядом, обняв колени. — Она будет здесь через три часа. Будущее вокруг этого вечера… оно колышется. Много серого. Но я вижу, как ты сидишь в сторонке и делаешь вид, что тебя нет. Как всегда. — Гениальная стратегия, — кивнул я. — Проверенная веками. — Почему ты просто не вмешаешься? — внезапно спросила Эсми, появившись из кухни с лицом, полным материнского недоумения и лёгкого укора. Она вытерла руки о фартук. — Если тебе всё это так не нравится, почему ты просто сидишь и… и киснешь? Вопрос повис в воздухе. Розали замерла у стола, прислушиваясь. С кухни донёсся звук замолчавшего ножа — Карлайл тоже остановился. Я медленно поднял на Эсми взгляд. В её глазах читалась не злоба, а та самая, вечно живая, вечно обжигающая меня вера. Вера в лучшее. В любовь. В то, что семья — это святое, что всё можно пережить, если держаться вместе. Эта вера была её суперсилой и её слепым пятном. Она обжигала меня сильнее любого солнца. — Потому что, Эсми, — сказал я тихо, заставляя голос звучать ровно, почти мягко, — есть вера. И есть разговор с отцом, где он сказал, что сам разберётся с ситуацией. Я встретился взглядом с Карлайлом, который вышел на порог гостиной. В его взгляде не было упрёка, лишь тяжёлая, древняя усталость и понимание. Он кивнул мне, почти незаметно. Это был не приказ, а просьба. Дай мне время. Доверься. Я отвёл глаза. Вмешался бы? Ещё как. Заморозил бы всю эту историю на корню, пока она не стала угрозой для всех нас. Выступил бы как старший брат, как страж, как тот, кто видит лавину раньше других. Но я дал слово. Отцу. И наблюдал за братом, который наконец-то выбрался из своего векового саркофага отчуждения, даже если выбрался прямо в эпицентр нового бедствия. Так что я просто сидел. Молчал. И чувствовал, как по дому, помимо запахов готовящейся еды и напряжённых эмоций, поползла ещё одна тень. Не та, что отбрасывала мебель в сгущающихся сумерках. А другая — древняя, знакомая до боли, пахнущая пылью заброшенных поместий и холодным ветром с полей. Ощущение нарастающего давления, тихого магнитного притяжения, которое не предвещало ничего хорошего. Кажется, наш маленький семейный спектакль привлёк внимание не только местных девушек с их легендами. Кто-то другой тоже почувствовал этот диссонанс. Кто-то, для кого бегство было единственным ответом на любую угрозу. Но пока — только тишина. И ожидание гостя, который изменит всё. Белла была вегетарианкой. Большей иронии судьба придумать не могла. Сидит хрупкое смертное создание, сознательно отказавшееся от животной пищи из сострадания, а вокруг стола — компания высших хищников, для которых «вегетарианство» означает лишь отказ от определённого вида добычи. Я, как и планировал, отсиживался в стороне. Не стал участвовать в жалкой пародии на ужин — перемещать еду по тарелке, делать вид, что жуёшь. Карлайл и Эсми играли свою роль безупречно, Розали делала это с таким презрением, что, казалось, тарелка вот-вот треснет от одного её взгляда. Элис копошилась, создавая иллюзию оживлённой беседы, а Джаспер был неподвижен, как скала, поглощённый считыванием вихря нервных эмоций, что струился от нашей гостьи. Интересно, она понимает? — пронеслось у меня в голове, пока я наблюдал, как она вежливо ковыряет вилкой салат. Понимает ли, что мы, эти «вегетарианцы», каждый божий день убиваем? Что наша диета — это не выбор, а жалкая попытка удержаться на краю пропасти, за которой — её собственный вид? Надеюсь, что да. Надеюсь, её мозг, такой любопытный и цепкий, уже складывает пазл. Это сделало бы весь этот фарс чуть менее невыносимым. Эдвард, разумеется, обесценил все титанические старания сестёр по подготовке этого «семейного вечера». Не прошло и двадцати минут, как он, сгорая от нетерпения, увлёк Беллу прочь из-за стола — сначала показать свою коллекцию пластинок (о, какой глубокой личностью он стал!), а затем, видимо, решив, что этого недостаточно, буквально умчал её, выпрыгнув вместе с ней из окна в сад. Показать местную флору. На вампирской скорости. Потому что что может быть романтичнее, чем демонстрация сверхъестественных способностей смертной девушке, которую ты якобы хочешь уберечь от тайны? Я не проронил за весь вечер ни слова. Только кивнул при представлении, встретив её робкий, изучающий взгляд своим ледяным, безразличным «здрасьте». И всё. Горжусь собой. Выдержал. Не заморозил вазу с цветами на столе от раздражения. Не позволил инею зацвести на стекле окна, в которое они выпрыгнули, хотя холод внутри сжался в тугой, болезненный узел. В тишине, опустившейся после их бегства, повисло лишь лёгкое покалывание унижения — за этот спектакль, за нашу общую ложь, за то, что мы все сделали вид, будто прыжок из окна второго этажа с девушкой на руках — это нормальная часть экскурсии по саду. Я встретился взглядом с Джаспером. Он ничего не сказал. Ему и не нужно было. В его взгляде читалась та же усталая констатация факта: да, это именно та катастрофа, которой мы ждали. И она уже здесь. А я просто сидел, охраняя своё молчание, как последний бастион здравого смысла в доме, который стремительно его лишался. В школе, разумеется, эта парочка произвела эффект разорвавшейся бомбы. Оказалось, невозможное возможно — можно «отхватить» себе одного из Калленов. Создавалось впечатление, будто Джессика Стенли пережила на перемене мини инсульт — её слова, которые я ловил краем слуха, неслись со скоростью истеричного хора, а сердце колотилось так, будто пыталось выпрыгнуть и тоже задать Эдварду пару вопросов. И если бы это меня не касалось напрямую, я бы просто пропускал весь этот шум мимо ушей. Но их пример, видимо, развязал многим руки. Негласный барьер пал. И я теперь, по иронии судьбы, остался единственным «свободным» Калленом мужского пола в радиусе десяти миль. Последний лакомый кусочек. Они подходили на переменах — сначала робко, потом наглее. Писали в соцсетях — стыдливо-наивные или откровенно развязные сообщения. Подкладывали в мой шкафчик записки и какие-то безделушки, от которых пахло дешёвой парфюмерией и отчаянием. И постоянно — этот шепот за спиной, сдавленный смешок, взгляд, быстренько отведённый в сторону, когда я поворачивался. Это было невыносимо. Ужасно в своей человеческой, примитивной настойчивости. Я даже всерьёз подумывал сбежать — прихватив для компании Джаспера, чтобы было с кем помолчать, — куда-нибудь в глушь, на север, где можно было бы неделями просто охотиться и никого не видеть. Где тишина была бы физической, а не той, что я вынужден выстраивать внутри себя, как ледяную крепость. Но скоро у нас должна была состояться та самая игра в бейсбол. Та, что в грозу. Эмметт уже потирал руки в предвкушении показать, на что он способен. В воздухе висело что-то звенящее, недоброе — будто сама атмосфера сжималась перед ударом. Возможно, после неё всё и решится, так или иначе. Нужно было лишь немного потерпеть. Просто дождаться этой грозы. Если честно, мысли об отъезде — не временном, а том, чтобы просто взять и уехать, — крутились в голове всё чаще. Они были тихими, навязчивыми и… соблазнительными. Снять отдельный дом где-нибудь на отшибе. Типа… отдельный. Никаких взглядов, шепотов, ожиданий. Никакой необходимости быть частью этого спектакля. Но я никогда не смогу так поступить, — отрезал я сам себе, чувствуя, как привычный холод сковывает изнутри. Не смогу оставить их. Особенно сейчас. Особенно его. Мысли. Мысли. Мысли. Они звенели в тишине, которую я так тщательно охранял, как назойливые мухи, от которых не было спасения даже в собственной голове. Оставалось только ждать. Ждать грозы, которая, сама того не зная, должна была расставить всё по местам. И надеяться, что ледяная маска, за которой я прятался, выдержит до этого момента. То, что Эдвард приведёт Свон на игру, стало для меня полной неожиданностью. Видимо, я в последнее время слишком часто уходил в лес — не столько чтобы медитировать, сколько чтобы просто не слышать этот вечный шепот планируемых свиданий и вздохи обожания в стенах дома. Я пропустил мимо ушей ключевую информацию. Гениально. И как только я её увидела на краю поляны — маленькую, слишком хрупкую фигурку в слишком тонкой куртке, — внутреннее ощущение надвигающегося, окончательного пиздеца поселилось у меня под рёбрами ледяной глыбой. Оно не покидало меня ни на секунду. Оно росло с каждым замахом Эмметта, с каждым раскатом грома, заглушавшего треск биты. А когда Элис накрыло видением — она замерла, глаза остекленели, и от неё волной ударил такой чистый, неразбавленный ужас, — я уже был морально готов к худшему. Кричал внутри себя: «Ну конечно. Ну вот же. Вот оно». Холод внутри меня сжался в тугую, острую иглу, готовую выстрелить, но не было даже понятия, куда. Потом они появились. Трое. Словно материализовались из самой грозовой тучи. Кочевники. Мы заигрались, увлеклись нашим маленьким спектаклем силы и скорости, и они застали нас врасплох. И как бы Карлайл ни вилял, какие бы гладкие слова ни произносил, ничего нельзя было поделать с одним простым фактом: сладковатый, дразнящий запах человеческой крови — её крови — витал над всей поляной, настойчивый и неотвратимый, как сама смерть. Их звали Лоран, Джеймс и Виктория. Но для меня в тот момент они были просто Триггером, Пулей и Последствиями. Джеймс — тот самый, с манерой хищника, — учуял её. Его внимание зацепилось за неё, как крючок. И понеслось. Всё после этого помню обрывками. Крики. Грохот. Метель мыслей, в которой тонули приказы отца. Я стоял, будто вкопанный, чувствуя, как инстинкт требует броситься в драку, броситься к Эдварду, закрыть его, но другой, более холодный и древний инстинкт диктовал иное: не двигаться. Не выдавать себя ещё одним проявлением. Я был статистом в самом эпицентре катастрофы. А потом всё… кончилось. Не разрешилось, а именно кончилось, как обрывается плёнка. Кочевники скрылись, забрав с собой обещание охоты. И в центре этого хаоса, бледная и дрожащая, стояла Белла Свон. И произошло самое невероятное. Она в одно мгновение превратилась из проблемы, из угрозы, в… члена семьи. Её обнимала Эсми, что-то успокаивающе бормоча. Карлайл обсуждал с Эдвардом план действий, и в его голосе не было и тени сомнения — теперь она была под нашей защитой. Нашей. Её судьба стала нашей судьбой. Я поймал взгляд Розали через всю комнату — ту самую, что часами ранее фыркала на идею её присутствия за ужином. В её прекрасных, холодных глазах читался не гнев, не ярость. Читался абсолютный, немой шок. Шок от той головокружительной скорости, с которой рухнули все границы, все правила, всё, что хоть как-то упорядочивало наше существование. Думаю, в этот момент мы с ней, впервые за всё время, эмоционально сошлись на одной волне. Волне чистого, нефильтрованного «что за чёрт только что произошло, и почему мы все вдруг согласились, что так и надо?». Моя ледяная маска всё ещё была на месте. Но под ней всё клокотало. Они приняли решение за всех нас. И теперь нам всем придётся за него платить. Когда к нам явился Лоран и, нервно извиваясь, объяснил суть проблемы, всё окончательно встало на свои места. Джеймс был не просто кочевником — он был охотником. Вампиром-ищейкой с даром, превращавшим преследование в высокое искусство, а добычу — в навязчивую идею. Он не остановится. Для него это не вопрос выживания, а любимая игра, и Белла Свон только что стала самым ценным призом в его коллекции. Эдвард, разумеется, метнулся в герои. Вся его сущность сейчас сводилась к одному — спасти её. И, что поразительнее всего, вся наша «семья» мгновенно сплотилась вокруг этого плана. Я видел, как даже Розали сжала губы, но не произнесла ни слова протеста. Принципы принципами, но бросить своего — не в наших правилах. Даже если этот «свой» совсем недавно был смертной проблемой. А она, как и полагается героине дешёвого романа, рыдала, цеплялась за него и клялась в вечной любви. Словно «вечность» для неё — это что-то абстрактное и романтичное, а не тяжёлая, кровавая ноша, которую мы тащим за собой. Её истерика висела в воздухе густым, сладковатым запахом адреналина, от которого сводило зубы. «Перехитрить ищейку практически невозможно, — произнёс Джаспер, его голос был низким и плоским, как приговор. — Особенно такого калибра. Его дар — это инстинкт, доведённый до абсолюта». «Но у всех даров есть слабые места, — парировал Карлайл, разворачивая карту на столе. Его движения были спокойными, выверенными, но я видел напряжение в его плечах. — Паттерны, слепые зоны. Нужно думать не как жертва, а как стратег». И началось. Планирование. Обсуждение маршрутов, отвлекающих манёвров, ложных следов. Голоса перекрывали друг друга, в воздухе висела концентрация, густая, как смоль. Я стоял в стороне, прислонившись к косяку, и слушал. Моё внутреннее «я» выло от протеста. Всё это было безумием. Рисковать всем ради одной смертной, которая сама полезла в эту историю. Но я молчал. Потому что в голосе отца звучала та же сталь, что и в моих самых холодных мыслях. Потому что Эдвард смотрел на карту с таким отчаянием, что даже моё ледяное сердце сжалось. И потому что Джаспер, встретившись со мной взглядом, едва заметно кивнул. Мы оба знали, что выбора нет. Игру начали не мы, но заканчивать её придётся нам. И теперь нужно было просто стать умнее, быстрее и безжалостнее самого безжалостного охотника. План вроде бы был намечен. Дом опустел, все перешли в движение, как хорошо отлаженные части механизма, у каждого была своя роль. В кабинете отца остались только мы вдвоем. Я молчал почти все время — слушал, впитывал, не лез, как и просили. Но сейчас, когда решение принято, слова сорвались сами, тихо и неотвратимо. — Ты уверен в этом плане? — спросил я, не отрываясь от оконного стекла, которое подпирал плечом уже несколько часов. На нём от моего дыхания (чисто рефлекторного, ненужного) появлялся и сразу же таял лёгкий, призрачный узор. Карлайл взглянул на меня. В его взгляде не было раздражения, только глубокая, отглаженная веками усталость. — Думаю, у нас есть все шансы, — ответил он, откладывая перо. — Мы учли всё, что возможно. Я вздохнул — долгим, ненужным выдохом — и прикрыл глаза. Под веками плясали пятна света и тени. Сценарий казался хрупким, как тот самый иней на стекле. — Может… у тебя в знакомых есть кто-то с похожим даром? — прозвучал мой следующий вопрос, ещё тише. — Мы же даже не понимаем, как это работает на самом деле. Он уже путает видения Элис. И такое ощущение… будто он откуда-то и её тоже знает. Вопрос повис в воздухе. Не просто как просьба о помощи, а как признание: мы летим вслепую. Мы строим ловушку для хищника, природу которого до конца не постигли. Карлайл замер. На мгновение его безупречное спокойствие дрогнуло, уступив место чему-то более сложному — старой памяти, может быть, или сожалению. — Есть… один, — наконец произнёс он, и голос его звучал так, будто слова приходилось вытаскивать из глубины столетий. — Но он не из тех, кто спешит на помощь. Он из тех, кто предпочитает наблюдать. И исчезать при первой же угрозе. Я открыл глаза и встретил его взгляд. В нём читалось не отрицание, а тяжёлая констатация факта. Да, такой существует. Нет, он не придёт. — Значит, мы играем в его игру, — заключил я, отталкиваясь от стекла. Холод, накопившийся в точке соприкосновения, тут же рассёкся по спине, напоминая о моём собственном, бесполезном в этой ситуации даре. — На его поле. Со своими правилами. — Пока что — да, — кивнул Карлайл. — Но даже у самой совершенной охоты есть слабое место — сам охотник. Его одержимость. В этом наша надежда. Надежда. Слово казалось таким же хрупким, как и весь этот план. Я кивнул, не в силах ничего добавить. Мы исчерпали слова. Оставалось только ждать, действовать и надеяться, что чья-то древняя, трусливая тень где-то там всё же решит, что наблюдения со стороны уже недостаточно. _________________________________ Бонус: Элио (@FrozenCullen): На семейную спортивную сходку явились незваные гости. Трое. С голодным взглядом. Напоминает плохое начало анекдота. Только смешного конца не предвидится. #ВежливостьПревосходит #НепрошенныеЗрители Ответы: Розали: Анекдот? Это был фарс. С голодным взглядом — это ты мягко сказал. У одного из них взгляд был как у коллекционера, нашедшего единственный недостающий экспонат. #НикакогоЮмора #ТолькоФакты Эмметт: Зато игра стала веселее! Жаль, не удалось показать им мою новую подачу. В следующий раз, если придут — обещаю зрелище! #ПриходитеЕще #ПринимаюВызовы Эрик Йоркки: Вау, у вас даже случайные зрители на семейной игре звучат как начало эпического фэнтези! Это такие друзья из другого города? Может, тоже захватят мячик? #Завидую #ИнтереснаяЖизнь Элио (@FrozenCullen): Выяснилось, что наш новый «поклонник» — специалист по розыску. С даром. Теперь мы все играем в прятки с тем, для кого это не игра, а образ жизни. Весело. #ВысокиеСтавки #ПланАОтсутствует Ответы: Эдвард: «Весело» — это не то слово, которое приходит на ум. Попробуй услышать, как он мысленно раскладывает твои привычки по полочкам. Тогда поговорим о веселье. #БезКомментариев Джаспер: Лайкнул твит. Элис: План А есть! Просто... он постоянно меняется. Каждые пять минут. Потому что будущее пляшет танго с этим... специалистом. Но план Б будет гениальным! Верь мне! #ВсеПодКонтролем #НемногоХаоса Эрик Йоркки: Специалист по розыску? Это как частный детектив? Звучит опасно и КРУТО! Вы в какой-то детективной истории участвуете? Могу помочь исследовать! #КоманднаяРабота Элио (@FrozenCullen): Говорят, у каждой силы есть слабое место. Интересно, слабое место у всеобщей истерики и чувства долга — тоже есть? Спрошу у экспертов. #ФилософскиеВопросы #ИщуМануал Ответы: Карлайл: Слабое место долга, сын, — это слепая одержимость им. А слабое место истерии — усталость. И то, и другое проходимо. Мануал — терпение и ясность мысли. #ОтеческийСовет #ОставайсяСпокойным Джаспер: Лайкнул твит. Элис: Мануал? Я вижу! Он в трёх частях: 1) Глубокий вдох. 2) Обнять кого-нибудь (предлагаю себя!). 3) купить что-нибудь успокаивающего цвета. Работает в 98% будущих вариантов! #ПровереноВидениями Розали: Слабое место истерии — это зеркало. Посмотри в него. Слабое место долга — те, кто им злоупотребляет. Всё просто. #БезСантиментов Элио (@FrozenCullen): Мне в плане спасения отвели роль «молчаливой поддержки» и «стратегического резерва». По-человечески это называется «сиди и не мешай». Моя любимая роль. #КомандныйИгрок #МастерВыжидания Ответы: Элис: Это самая важная роль! Ты — наш сюрприз! Наш джокер в колоде! Просто... пока что тихий джокер. Сиди в тени. Но будь готов к блестящему выходу! #ТыВажен Эмметт: Стратегический резерв? Звучит как запасной игрок! Не грусти, братишка, в решающий момент тебя выпустят на поле, и ты всех снесёшь! А пока — передай чипсы, если сидишь рядом. #ЖдуСвоегоЧаса #ЧипсыПожалуйста Джаспер: Иногда лучшая поддержка — это именно что отсутствие помех. И тишина. Ты справляешься идеально. #ТактическоеМолчание #ЛайкнулТвит Эрик Йоркки: «Стратегический резерв» — это круто! Как супергерой в запасе! Ты точно нужен для грандиозного финала. В какой игре вы участвуете? Могу поболеть! #БолеюЗаТебя #ЗапаснойИгрокНомер1