Живое море

Моим любимым читателям ❤️

***

Атмосфера в нашем доме давно перестала быть просто воздухом, которым мы притворяемся, что дышим. Для меня она стала плотной, многослойной субстанцией — картой напряжений, которую я читаю с закрытыми глазами. Каждый из нас оставляет в этом пространстве свой уникальный эмоциональный отпечаток. Эдвард сейчас — сгусток тревоги, обёрнутый в свинцовую оболочку подавленной ярости. От него исходит вибрирующее, высокочастотное напряжение, похожее на гул высоковольтной линии перед грозой. Он пытается сжимать это в себе, и от этого давление только растёт. Когда он думает о ней — а думает он о ней постоянно, — воздух вокруг него наполняется горьким привкусом одержимости и щемящей, почти детской беспомощности. Это опасная смесь. Розали... Её эмоции всегда были кристально чистыми в своей ярости. Но сейчас в её гневе появились новые обертоны. Раньше это была направленная вовне ненависть к миру, который её сломал. Теперь же сквозь гнев пробивается что-то острое и колючее — страх. Не за себя. За него. За всех нас. Она боится потерять то хрупкое подобие семьи, которое мы построили, и её ярость — это оружие против этого страха. Когда она смотрит на Эдварда, от неё исходит волна жгучего я же предупреждала, смешанного с чем-то, что удивительно похоже на отчаяние. Эмметт пытается балансировать. Его обычная, беззаботная уверенность сейчас похожа на яркий фасад, за которым скрывается растерянность. Он чувствует бури вокруг — мою тревогу, ярость Розали, отчаяние Эдварда — и не знает, как всё это «починить». Поэтому он становится громче, настойчивее в своих шутках, пытаясь силой раскачать нас обратно в привычное русло. От него исходит настойчивая, почти физическая волна давайте всё будет как раньше, которая разбивается о каменные стены реальности. Элис... Моя Элис. Обычно её эмоции — это фейерверк, калейдоскоп мгновенных вспышек: восторг от нового видения, раздражение от непонятного будущего, безудержная радость от мелочи. Теперь же поверх этого калейдоскопа легла ровная, тревожная плёнка. Она видит слишком много вариантов, и большинство из них ведёт к хаосу. Её дар, обычно такой уверенный, спотыкается о две вещи: слепую зону вокруг Элио и хаотичный водоворот вокруг Эдварда и Беллы. От неё исходит постоянный, назойливый гул беспокойства, который она пытается заглушить лихорадочной активностью — покупками, планами, разговорами. Ночью, когда она думает, что я не вижу, этот гул превращается в тихую, высокую ноту паники. Я просто притягиваю её ближе, окутывая своим даром, давая её разуму хоть на несколько часов забыть о том, что он не всевидящ. Карлайл и Эсми... Они — эмоциональный фундамент этого дома. От Карлайла исходит глубокая, древняя печаль, но поверх неё — непоколебимая, тихая решимость. Он печалится не о происходящем, а о том, что это причиняет боль его детям. Его решимость — стальной стержень, на котором держится всё. Он не позволит нам разлететься на осколки. Эсми... её эмоции — тёплое, плотное покрывало, которое она пытается набросить на каждого из нас. От неё исходит почти физическая боль, когда она видит страдания Эдварда или отстранённость Элио. Её материнская тоска сталкивается с непроницаемыми стенами, и это причиняет ей страдание, которое она мужественно скрывает под улыбками и свежей выпечкой. А потом есть Элио. Сначала он был просто... пробелом. Тишиной в том месте, где должна была быть эмоциональная сигнатура. Моему дару было не за что зацепиться — лишь лёгкое, леденящее дуновение, исходящее от него, да смутное ощущение пустоты, которую он носил в себе. Это было невыносимо. Мой дар стремится наладить гармонию, сбалансировать, успокоить. А как можно успокоить тишину? Как сбалансировать пустоту? Но затем я начал различать нюансы. Его тишина не была однородной. В ней были слои, как в леднике. Самый верхний слой — та вежливая, слегка саркастичная маска, которую он носит для семьи. Под ней — густой, тяжёлый холод усталости. Не физической, а той усталости, что накапливается веками, когда каждую секунду ты вынужден контролировать саму свою суть, чтобы не причинить вреда тем, кого любишь. Я знаю эту усталость. Я чувствовал нечто похожее на войне, когда неделями не мог расслабиться, зная, что любая ошибка стоит жизней. Но глубже... глубже находится то, что режет мой дар острее любого крика. Древняя, незаживающая рана. Боль, которая не плачет, а замёрзла, превратившись в вечную, остроконечную глыбу в самом центре его существа. Когда он смотрит на Эсми, от него исходит вспышка такой невыносимой, обжигающей тоски по материнской ласке, смешанной с таким же сильным ужасом перед ней, что мне хочется физически отодвинуть её от него, чтобы избавить их обоих от этой пытки. И самое главное — он не просит помощи. Он не излучает беспомощность, как Эдвард. Он несёт это бремя молча, считая его своей карой и своей обязанностью. Солдат, который принял рану как данность и продолжает нести службу. Именно это заставило меня подойти к нему в лесу в тот первый раз. Не жалость. Признание. Наши дары противоположны. Он отталкивает, я притягиваю. Он замораживает, я согреваю. Но в основе — одно и то же: постоянный, изнурительный контроль. Он контролирует бурю холода, я — океан чужих эмоций. Мы оба вынуждены носить маски, чтобы вписаться. Мы оба знаем цену одного неверного шага. Мы не говорим об этом. Слова здесь бесполезны, а зачастую и опасны. Вместо этого мы выработали свой язык. Молчаливое присутствие на противоположных берегах того же озера. Краткий обмен взглядами через комнату: «Ты держишься?» — «Пока да. Ты?». Его лёгкий, почти неосязаемый кивок, когда я вхожу в комнату и чувствую, как его внутренний лёд сжимается от очередного эмоционального удара. Он стал моей самой сложной и самой важной задачей. Не «исцелить» — это невозможно и было бы насилием. А понять. Научиться различать оттенки его ледяной тишины, чтобы знать, когда нужно просто быть рядом, а когда — создать мягкое эмоциональное подкрепление, оттянуть на себя часть внимания, как я сделал с Эриком в автобусе. Иногда, когда напряжение в доме достигает пика и эмоциональный гул становится невыносимым, я ловлю себя на мысли, что ищу его в комнате. Не Элис, которая является моим якорем, а его. Потому что в радиусе нескольких футов от него наступает та самая, редкая, благословенная тишина. Не пустота, а спокойствие. Холодное, но чистое. Мы — два стража на разных башнях одной крепости. Он следит за внешними стенами, за ледяными просторами, откуда может прийти угроза. Я слежу за внутренним двором, за бурями, которые бушуют в сердцах наших же людей. Мы почти не пересекаемся. Но мы знаем, что другой есть. И этого пока достаточно, чтобы крепость стояла. Сегодня, когда мы вернулись из теплиц и воздух в прихожей сгустился от невысказанных упрёков и раненых чувств после той сцены у автобуса, я нашёл его взгляд. Он стоял в тени лестницы, наблюдая, как Эдвард одним движением уносится наверх, а Элис с подавленным видом прижимается ко мне. Я не сказал ничего. Просто слегка наклонил голову в сторону кухни, где Эсми, пытаясь заглушить тревогу, с нездоровой для вампира одержимостью вытирала уже идеально чистую столешницу. Он понял. Лёгкая тень промелькнула в его глазах — не раздражение, а принятие очередной миссии. Он направился туда, чтобы своим спокойным, слегка отстранённым присутствием дать ей точку опоры, отвлечь, взять на себя часть её беспокойства, даже если это стоило ему внутреннего дискомфорта. Солдат принимает пост. А я остаюсь здесь, со своей половиной, пытаясь сгладить острые углы в её душе. Я чувствую, как по дому расходятся круги от брошенного в воду камня под названием «человеческая девушка», и знаю, что на другом фланге кто-то уже встал на свой пост, чтобы эти круги не размыли наши стены окончательно.

***

Я понял Джаспера без слов. Им действительно нужно было побыть наедине. Тихо зашёл на кухню. Эсми всё ещё вытирала уже сияющую столешницу, пытаясь убрать то, чего не существовало. Воздух был густым от запаха свежей выпечки, корицы и ванильного экстракта — сладкий, удушающий коктейль, от которого моё вампирское обоняние слегка побаливало. — Повезёшь выпечку в благотворительный фонд? — спросил я тихо, останавливаясь у дверного проёма, не решаясь приблизиться и нарушить её ритуал. — Да, дорогой. — Она вздрогнула, но голос её звучал ровно. — Хочешь поехать со мной? Там сегодня будет мероприятие для горожан. Она произнесла это быстро, с лёгкой, почти не уловимой ноткой надежды, которую тут же попыталась скрыть под маской обыденности. Но я её уловил. Как и то, как её пальцы чуть сильнее сжали тряпку. — Конечно, — ответил я почти не задумываясь, перебивая внутренний голос, который уже начал выстраивать ряд безупречных оправданий. — Хочу составить тебе компанию. Сказать это следовало быстро, пока инстинкт самосохранения не заставил меня передумать и не оставил пути к отступлению. — Правда? — Она обернулась, и её лицо буквально расцвело. Вся прежняя тревожность, казалось, испарилась, уступая место тёплому, сияющему облегчению. — Как замечательно! — Тогда я всё соберу, и поедем, — она засуетилась, лихорадочно перекладывая коробки. Потом резко остановилась и пристально посмотрела на меня. — Прокатишь и меня на своей машине? В её вопросе читался не просто интерес к новому авто. В нём был страх, что я передумаю. Что найду причину оставить её здесь, одну с её беспокойством, и уеду в свою ледяную раковину на колёсах. Думает, я сбегу, — холодно констатировал я про себя. И она абсолютно права. Я бы так и поступил, если бы мог. Но ситуация не оставляла выбора. — Конечно, — я сделал усилие, и на моих губах расцвела лёгкая, обнадёживающая улыбка. — Я жду тебя на улице. Я развернулся и вышел из кухни, а затем и из дома, навстречу холодному, чистому воздуху, который не пах ни надеждой, ни страхом — только влажной землёй и предчувствием снега. Припарковав машину у дома, я вышел, чтобы помочь Эсми погрузить коробки в багажник. Их было... много. — Это всё печенье? — не смог я сдержать вопроса. Было странно видеть такое количество даже для благотворительности. — Там не только печенье, дорогой, — ответила она, аккуратно устраивая последнюю коробку. — Ещё булочки и пирожные. Сегодня будет много детей. Я захлопнул багажник с тихим щелчком. — И не думаешь, что это... чрезмерно? Для одной смертной леди? — спросил я, уже садясь за руль и заводя двигатель. Мотор отозвался сдержанным, низким рокотом. — Не привлечёт ли это лишнего внимания? Эсми устроилась на пассажирском сиденье и мягко улыбнулась. — Все давно привыкли, что я привожу много. Однажды миссис Уэбер поинтересовалась, и я сказала, что мои дети всегда помогают мне с такими большими заказами. — Она произнесла это просто, как констатацию факта, но в её словах был скрыт целый пласт готовности, стратегии. Я почувствовал, как внутри что-то отпускает. Она не была наивна. Она уже продумала легенду. — Хорошо, — кивнул я, плавно трогаясь с места. — Буду иметь это в виду, если меня спросят. Мы замерли в тишине, медленно двигаясь в сторону города. Сладковатый запах выпечки, пробивавшийся из багажника, смешивался с запахом новой кожи салона и холодного воздуха за окном. Это было странное, но на удивление мирное сочетание. Я ловил себя на мысли, что эта миссия — быть просто сыном с машиной — куда спокойнее, чем роль стратега или стража. Пусть даже ненадолго. Народу на мероприятии благотворительного фонда было много. Я нашёл место для парковки не сразу и достаточно далеко от входа. — Я возьму коробки, а потом вернусь за остальными, — сказал я, выходя из машины. — Пойдём, покажешь мне, куда нести. — Я могла бы и сама тебе помочь, дорогой, — тихо начала она, но я уже открывал багажник. — Нет, — перебил я мягче, чем планировал. — Я тут твой сын, а ты — леди. Идём, показывай дорогу. Я взял две верхние коробки и двинулся в сторону здания, где клубилась толпа. Сделал несколько шагов и понял, что не слышу её шагов за спиной. Остановился, обернулся. Она стояла на тротуаре, не двигаясь. Смотрела на меня. Не смущённо, не грустно. Её взгляд был… ошеломлённо-радостным. И от этого пронизывающе тёплым. — Что такое? — спросил я, не понимая причины её остановки. Она молчала ещё несколько секунд, и за это время что-то щёлкнуло у меня внутри. Камешек упал в колодец памяти, и эхо донесло до меня мои же слова. «Я тут твой сын». Я сказал это. Не как часть легенды, не как прикрытие. А как простой, неоспоримый факт. Как само собой разумеющееся. Она, наконец, сдвинулась с места, и на её губах расцвела такая улыбка, от которой в моей каменной груди что-то ёкнуло. — Конечно, пойдём, сынок, — произнесла она очень тихо, очень нежно, и пошла, ловко маневрируя среди людей, чтобы показать мне дорогу. А я застыл ещё на мгновение, коробки в руках вдруг показались невесомыми. Меня затрясло изнутри — короткая, сдерживаемая вибрация, будто лёд на озере треснул от неосторожного шага. Я сделал глубокий, абсолютно ненужный вдох, вбирая воздух, пахнущий толпой, сладостями и её словами. Подумаю об этом после, — отрезал я сам себе, заставляя ноги двигаться. Только не сейчас. Не здесь. И я отправился за ней, следуя за этим новым, странным и пугающим званием, которое только что дал себе сам. Сынок. Когда мы разместили все наши стратегические запасы выпечки на длинных столах, я наконец смог немного осмотреться. Детей и правда было много — от начальной школы до нашей старшей. В толпе мелькали знакомые лица одноклассников. Эсми уже погрузилась в разговор с группой женщин, обсуждая школу, закупки, магазины — всё то, о чём говорят смертные, чтобы заполнить тишину. Я перестал вслушиваться. Я облокотился на стену рядом со столами, стараясь не мешать потоку людей, и закрыл глаза, пытаясь отгородиться от гула голосов и биения сотен сердец. Но моя медитация в кругу живых продлилась недолго. Мой слух уловил очень знакомый ритм сердца, а обоняние — тот самый, слегка нервный, сладковатый запах дешёвого шампуня для волос и чистого, человеческого волнения. — Привет ещё раз, Элио! — протараторил, запыхавшись, Эрик, появляясь передо мной как материализованная мысль. — Не думал, что тебя здесь увижу! Так здорово! Я, — он тряхнул висящей на шее камерой, — делаю фотографии для школьной газеты о мероприятии. Ты тут с семьёй? Он сиял, как лампочка, и от него исходила такая плотная волна радостного возбуждения, что я непроизвольно сделал шаг назад, натыкаясь спиной на прохладную стену. Идеально. Просто идеально. — С... мамой, — это слово далось мне с трудом. Я привык называть Эсми по имени, но если бы сорвалось «Эсми», возникла бы ещё тонна вопросов, на которые у меня не было сил отвечать. — Да, миссис Каллен — потрясающая! — Эрик сиял ещё ярче, если это было возможно. — Она на каждое такое мероприятие привозит уйму всего. И как только успевает? — Он принялся искать её в толпе, вертя головой, нашёл и, почти не целясь, щёлкнул камерой в её сторону. Громкий звук затвора и вспышка на полную мощность резанули по моим чувствам, заставив едва заметно поморщиться. — Мы всегда помогаем ей с готовкой в таких объёмах, — произнёс я автоматически, мысленно благодаря Эсми за её продуманную легенду и одновременно испытывая тихую ярость к этому щелчку камеры. Этот снимок попадёт в школьную газету. Ещё одно ненужное свидетельство нашего существования. Он сказал «с мамой». Боже, он сказал «с мамой». Это так... нормально. Так по-домашнему. Значит, он не просто холодный красавец из нереальной семьи, у него есть мама, которая печёт печенье, и он ей помогает. Это круто! Смотрится он тут, конечно, как инопланетянин на сельской ярмарке — такой бледный, идеальный, прислонившийся к стене, будто боится, что его запачкают. Но он же тут, среди всех! И разговаривает со мной! Господи, я, наверное, говорю слишком быстро и улыбаюсь как идиот. Надо взять себя в руки. Спросить что-нибудь умное. Фотография миссис Каллен — хорошая идея? Надеюсь, он не против. Он вроде поморщился... Ой, нет. Ладно, он снова смотрит на меня этими своими глазами, которые сейчас кажутся просто очень сосредоточенными. Интересно, о чём он думает? Наверное, о том, какой я назойливый. Но он же не ушёл! Значит, терпит. А может, даже ему... ну, не скучно. Хотя выглядит он так, будто медитирует посреди этого хаоса. Это так на него похоже. Главное — не делать резких движений и не сказать ничего глупого. Ладно, Эрик, дыши. Спроси про музыку. Или про машину. Да, про машину! Она была такая крутая... Его сердце сейчас выпрыгнет из груди. Что там творится у него в голове? Кем он меня представляет — принцем на балконе? Спасибо судьбе, что я не эмпат и не телепат вроде Эдварда. Мне вполне хватает этого барабанного боя под рёбрами и сбивчивого, прерывистого дыхания, которое режет слух острее, чем крик. — Машина! — выпалил он, будто поймав спасительную соломинку. — Я уже говорил, да? Что она крутая? Или не говорил?.. Он снова затараторил, слова сливались в один тревожный, назойливый поток. Белый шум человеческой нервозности поверх общего гула толпы. Как его угомонить? Пригрозить? Уйти? Пригрозишь — испугается и запомнит. Уйдёшь — обидится и тоже запомнит. Идиотский выбор. — Говорил, — ответил я, заставляя голос звучать ровно и чуть снисходительно, как взрослый, терпеливо выслушивающий ребёнка. — И да, она справляется со своей задачей. Спасибо, что заметил. Последнюю фразу я добавил уже чисто автоматически, глядя куда-то поверх его головы, в надежде, что холодная вежливость сработает как стоп-кран для этого словесного поезда. — Я... я тебя раздражаю, да? — тихо выдохнул он, и его сердце, вместо того чтобы замедлиться, заколотилось с новой силой, отчаянно и растерянно. Контраст? Я был груб? — мелькнуло у меня с холодным уколом. Я взглянул на него. В его глазах читалась не обида, а какая-то виноватая осознанность, будто он только что понял что-то важное и неутешительное. Так странно — он звучал тихо, но всё его существо кричало от напряжения. — Нет, Эрик, — сказал я, смягчая тон, насколько это было возможно. — Просто ты очень... шумный. Я люблю, когда спокойно и тихо. У нас просто разные векторы, понимаешь? Он моргнул, переваривая это. Его сердцебиение наконец начало сбавлять бешеный темп, сменяясь гулкой, тяжёлой пульсацией, которую я почти ощущал кожей. — То есть... мне нужно быть чуть потише? — уточнил он, и в его голосе прозвучала не покорность, а какая-то деловитая готовность следовать инструкции. Будто я выдал ему руководство по эксплуатации самого себя. Боже, он и правда пытается. Как щенок, которого отругали за лай. — Да, — кивнул я, и в этот раз в моём голосе не осталось и тени раздражения, только констатация факта. — Чуть потише. — Хорошо… — Эрик сделал паузу, как будто вручную переключая передачи в своей голове. — Хорошо, я всё понял. — И он начал говорить медленнее, нарочито размеренно, будто читал по суфлерам. Я даже взглянул на него внимательнее, заинтересованный этой сознательной трансформацией. Со стороны столов к нам подошла Эсми. На её лице светилась тёплая, узнаваемая улыбка, но в глазах читалась лёгкая озабоченность — она, должно быть, заметила нашу напряжённую беседу. — Сынок, познакомишь нас? — мягко спросила она, приближаясь и почти, почти касаясь моего плеча. Её присутствие стало тёплым щитом между мной и остальным шумным миром. — Это Эрик, мой одноклассник, — сказал я, мой голос вновь приобрёл гладкую, нейтральную оболочку. — Фотографирует тут для школьной газеты. Эрик, это моя… — я сделал микроскопическую паузу, чувствуя, как слово застревает в горле, — …мама. Эсми. Я закончил почти шёпотом, и в последний момент взгляд сам потянулся к её лицу. Она смотрела только на меня. И он — тоже. Они оба смотрели на меня, и тишина вокруг нас стала звонкой. Эсми — потому что впервые слышала это слово из моих уст, обращённое к ней напрямую. Не как часть легенды, а как признание здесь и сейчас. Её глаза чуть расширились, и в них вспыхнуло что-то настолько яркое и беззащитное, что мне захотелось отвернуться. Эрик — потому что впервые слышал мой голос таким: не саркастичным, не холодно-вежливым, а надломленным, тихим, почти больным. Он замер, и его старательно выстроенное спокойствие дало трещину, выдав смятение. А я стоял между ними, чувствуя, как от этой тишины и этих двух пар глаз во мне снова начинает нарастать лёд, сковывая всё внутри. — Думаю, нам уже пора, — сказал я холодно, возвращая себе контроль над голосом и выражением лица. — Отец скоро приедет с дежурства. Хотелось бы встретить его дома. Ты закончила с делами? — обратился я к Эсми, уже разворачиваясь к выходу. — Думаю, да, — она мягко улыбнулась, её взгляд скользнул с моего лица на Эрика. — Рада была познакомиться, Эрик. Элио редко знакомит меня со своими… друзьями. Она произнесла это мило, с лёгкой, едва уловимой ноткой понимания в глазах. Она знала, что я хочу сбежать, и давала мне возможность сделать это изящно, прикрывая моё отступление материнской вежливостью. — Мне тоже было очень приятно, миссис Каллен, — Эрик кивнул, стараясь говорить медленно и чётко. Потом его взгляд метнулся ко мне, полный той же назойливой надежды. — Элио, я… напишу, можно? Вопрос повис в воздухе, сладкий и липкий, как запах глазури на пирожных. Я почувствовал, как по спине пробежала холодная мурашка — не от страха, а от глухой усталости. — Хорошо, — согласился я, не глядя на него, и добавил, чтобы перерезать эту ниточку: — И увидимся в школе. Я уже отходил, направляясь к выходу чётким, быстрым шагом, который для смертного глаза, наверное, выглядел просто решительным. Надо убежать, — стучало во мне каждое нервное окончание. Уйти в лес, в тишину, где нет этих взглядов, этих запахов, этих невыносимо громких сердец. Но я должен был довезти её до дома. Эта мысль, как якорь, держала меня на месте, привязывая к матово-серой машине, к этому долгу, к этому званию «сын», которое теперь обжигало изнутри. Я сделал глубокий, ненужный вдох, снова ощутив вкус чужих жизней на языке, и продолжил двигаться к выходу, чувствуя, как ледяная броня срастается вокруг меня снова, слой за слоем, скрывая трещину, которую только что все увидели. Она молчала всё время, пока мы ехали. Понимала. Не настаивала на беседе, давая мне пространство, чтобы собрать разлетевшиеся осколки контроля. Но когда огни нашего дома уже мелькнули вдали сквозь деревья, тишину салона нарушил её голос, тихий и осторожный, будто она боялась спугнуть дикого зверя. — Этот мальчик, Эрик… он тебе нравится? Вопрос повис в воздухе, такой же сладкий и чужеродный, как запах благотворительных пирожных, всё ещё прилипший к нашей одежде. Мои пальцы чуть сильнее сжали руль. Воздух в салоне стал ощутимо холоднее. — Он смертный. И шумный, — ответил я, глядя прямо на дорогу, освещённую фарами. Голос звучал плоско, как лезвие. — И самое главное, Эсми, я — не Эдвард. Я сделал паузу, чувствуя, как лёд нарастает где-то внутри, под самой грудью. — Я не жду свою пару. Не ищу её. Не верю, что вся эта… любовь… существует для таких, как я. Для меня. — Последнюю фразу я выдохнул уже тише, но твёрдо, как приговор, вынесенный самому себе много веков назад. Машина плавно зарулила на подъездную дорожку. Я заглушил двигатель, и воцарившаяся тишина оказалась гуще и тяжелее, чем раньше. Она ничего не сказала в ответ. Просто сидела, и я чувствовал на себе тяжесть её взгляда — полного не печали, а какой-то глубокой, безмолвной горечи. Не за себя. За меня. Я резко открыл дверь, и струя холодного ночного воздуха ворвалась в салон, окончательно сметая призрак того разговора. «Пойдём, — сказал я, уже выходя. — Пора домой». _________________________________ Бонус: Элио (@FrozenCullen): Сестра обвинила меня в «леденящем душу» чувстве юмора. Ответил, что это не чувство юмора, а диагноз. Сейчас игнорирует меня. Тишина длится уже 47 минут. Личный рекорд. #ХолоднаяВойна #СестричкаТермоядерка Ответы: Элис Это не игнор, это стратегическая пауза! Уже купила тебе в знак примирения шапку с помпоном! Цвета «утреннего перемирия»! Держись! #ЛюбовьСильнееМолчания #ШапкаРешаетВсе Эдвард Она не молчит. Она в своем блокноте пишет список твоих провинностей с 2010 года. И да, там уже три пункта только за сегодня. Готовься к возмездию в виде навязчивой заботы. Джаспер Лайкнул твит. Эмметт 47 минут? Да это разминка! Я как-то не поговорил с Розой полдня после того, как случайно смыл в унитаз её пробник дорогих духов, проверяя, не тонет ли! Стояло того! Совет: спрячь её любимый лак для ногтей. Работает на 100%! Розали @EmmettTheMountain Ты смыл не «пробник», ты смыл лимитированный аромат, которого больше не выпустят. Идиот. А тебе, @FrozenCullen, совет: цени тишину. Она никогда не длится вечно. Эрик Йоркки Вау, у вас дома прямо как в сериале! Такой интеллектуальный юмор и сложная динамика! Надеюсь, мир будет заключен до 50-й минуты! Элио (@FrozenCullen): Подростковые ритуалы ухаживания — странная штука. Состоят из неловких шуток, случайных прикосновений и обмена бактериями за общим стаканом. С научной точки зрения — сомнительно. А с практической — почему-то срабатывает. #НаблюденияИзЗасады Ответы: Эдвард Пожалуйста, прекрати. У меня и так от одной мысли об этом мурашки по коже. Твои «научные наблюдения» лишают меня последней веры в человечество. Элис Не будь занудой! Это называется РОМАНТИКА! Я уже вижу, как ты сам когда-нибудь будешь делиться с кем-то смузи! И это будет мило! А пока я положу тебе в рюкзак личный антисептик. На всякий случай! Джаспер Лайкнул твит. Розали Единственный разумный комментарий за весь день. Всё это — примитивный биологический импульс, приправленный гормональным сумасшествием. Никакой эстетики, одна физиология. Эмметт Эй, не трогай общий стакан! Это святое! А лучше — общая пицца! Ещё лучше — драка из-за последнего куска, которая заканчивается смехом! @RosalieHale, ты же помнишь нашу первую драку из-за чизкейка?.. Ой. Ладно, не надо смотреть на меня так. Анжела Вебер ...Элио, с точки зрения гигиены ты, возможно, прав. Но иногда именно такие маленькие неидеальности и делают моменты... настоящими. (Извините за непрошеный комментарий). Элио (@FrozenCullen): Школа — это место, где ты снова и снова должен делать вид, что тебя впервые потрясают факты об истории. Особенно когда чувствуешь, что уже рождался, учил это, забыл и теперь учишь снова. #ДежаВю #ВечныйВторогодник Ответы: Карлайл Сын, это называется процесс обучения. Даже если тема знакома, всегда можно найти новую перспективу. Хотя для следующего эссе о Наполеоне, пожалуйста, используй современные источники, а не «внутреннее чувство эпохи». Эдвард Попробуй сидеть в классе, где каждый мысленно пережевывает один и тот же параграф учебника. Это как застрять в интеллектуальной лифтовой музыке. Твоя проблема — лишь легкая скука. Моя — экзистенциальный кризис. Элис Решение есть! Нужно представить, что каждый урок — это новая серия твоего любимого сериала! С интригой, персонажами и костюмами! Я даже могу сделать тебе тематические футболки! «Я пережил Ватерлоо. И контрольную по нему». Джаспер Лайкнул твит. Эрик Йоркки ВАУ! Это же гениальная метафора о цикличности всего сущего и тщетности бытия! Ты вкладываешь в твиты такой глубокий смысл! #ФилософИзФоркса #МойКумир Джессика Стэнли @Eric_Yorkie_Forks Перестань, он просто хочет сказать, что ему скучно на истории. Хотя признаю — жаловаться он умеет стильно. _________________________________ Очень важны ваши мысли по сюжету. У меня много идей. Но я хочу узнать про что вам больше интересно читать.