Травма

      Чимин заулыбался, откладывая письмо в сторону и протирая глаза, наполненные горячими слезами — но уже не от обиды, что в очередной раз оттолкнули, выставив робкие попытки проявить внимание и заботу ненужными, а от осознания, что его объятия делают Юнги счастливым, а прикосновения что-то значат. Но как он ни старался унять приятное ноющее чувство внутри, слезы дорожками продолжали стекать по щекам.       Руки все еще дрожали после прочтения, после строк, которые окутали его душу теплым пледом, медленно проникая в сердце.       Чувства Юнги к нему были такими волнительными, удивительно тонкими, совсем хрупкими — словно что-то хрустальное, они могли сломаться от давления, от страхов и переживаний.       Рядом лежал сверток, завязанный красной лентой. Чимин аккуратно развязал бант и дотронулся до мягкой ткани. Свитер. Юнги подарил ему свитер — мягкий, пушистый, олицетворяющий все его чувства, всю ту борьбу, которую он вел ради преодоления травмы, о которой так долго боялся сказать, но поведал в письме, доверием обозначая свою любовь. Черный свитер с большим красным сердцем на груди значил гораздо больше, имел более глубокий смысл: черная травма, окутавшая одно прекрасное сердце, которое отчаянно боролось, находя свое спасение в любви к самому Чимину.       Чимин снова не сдержал слез, обхватывая свитер руками и прижимая к груди с горькими, тревожными всхлипами: «Как он может думать, что у него нет шансов? Как он может не замечать, как безнадёжно я желаю прикоснуться к нему?».

***

      Дождавшись, пока Чимин заснет, Юнги положил на стол свой подарок и выбежал из кабинета. Ему было очень страшно — почти всю прошлую ночь он подбирал слова, оставляя на бумаге послание о своих чувствах, переступая невидимую границу внутри себя. Даже этот жест дался ему с большим трудом, диким волнением осел в легких, перекрывая доступ кислороду, но рука в отчаянном порыве все же оставила конверт на парте.       Страх не ушел, всю ночь напоминая о себе, заставляя копаться, искать противоречия уже сделанным действиям, поступку, который, возможно, изменит все – убьет или исцелит. Волнительно было идти завтра в школу, рассчитывая на какую-нибудь реакцию от Чимина, которого поклонники наверняка завалят в праздник подарками, конфетами и красивыми открытками, а девушки безустанно будут признаваться в любви.       А если все его чувства ошибка, обман, безобразная ложь самому себе, то что делать дальше? Как жить дальше с чувством, что такой покалеченный ты никому не нужен?

***

      С самого утра Юнги находился в школе, шарахался от каждого шороха в актовом зале, но старался доделать свою работу перед началом мероприятия — он придумал соорудить красивое дерево, вроде ивы, где на ветках будут висеть сердечки с посланиями. Серебристое дерево с лавандовыми сердцами в центре зала уже блестело и переливалось, а работа была почти завершена, когда Тэхён пришел проведать Юнги. — Ты видел Чимина? — спросил друг, поддерживая стремянку, на которой стоял Юнги, вешая на самый верх серебристые ленты. — Он сегодня весь день валентинки получает, пока ты тут торчишь. Не хочешь на занятия сходить? — Нет, — с грустью в голосе ответил Юнги. — Я рад за него. — Ага, так я тебе и поверил, — усмехнулся Тэхён, нарочно шатая хлипкую стремянку, будоража чужие чувства своими заявлениями.       Юнги весь день не находил себе места, специально оставался один в пустом зале и отвлекался на работу, лишь бы не думать о Чимине и своем вчерашнем поступке. Внутри все тряслось и дрожало лишь от одного упоминания о признаниях Чимину, оставленных другими людьми — ревность одной большой волной накрывала и так неспокойного Юнги. — Кстати, он сегодня такой красивый. Аж светится весь, — пошленько проговорил Тэхён, растягивая на лице улыбку. — А эти джинсы, такие обтягивающие... — Тебе больше не о чем поговорить? — возмутился Юнги, невольно подавившись воздухом от воспоминаний. — Лучше бы помог мне. — Я тебе помогаю. Я ведь Купидон! Где твоя валентинка? — вскинул одну бровь Тэхён, посматривая серьезно и за секунду вживаясь в свою роль. — Нет у меня валентинки, — друг сразу помрачнел, обижаясь на то, что Юнги в который раз не смог ничего сделать, хоть и сходил с ума по Чимину. — Я... вчера подарил ему подарок. Оставил на столе и ушел, — шепотом произнес Юнги, застеснявшись перед Тэхёном. — Что? Что ты сделал? — не поверил друг. — Просто оставил и ушел? Ничего не сказал? — Нет, я испугался. Я двух слов не могу связать рядом с ним, ты будто забыл, — теперь злился Юнги. — Я написал письмо. Рассказал о своих чувствах. А теперь отстань, — бросил Юнги, спускаясь со стремянки. Радостный Тэхён уже готов был броситься на друга с объятиями, но Юнги удалось сбежать, скрываясь за декорациями, где он и провел все оставшееся время до начала мероприятия.       Ему не хотелось выходить, не хотелось видеть счастливого Чимина с тонной валентинок, не хотелось знать, что даже этот, казалось бы, маленький шаг, стоивший стольких усилий тяжелейшей борьбы над собой, попыток справиться с грузом собственной травмы, мог оказаться напрасным, ненужным, безответным.       В зале заиграла музыка, а значит, школьная музыкальная группа уже настроила аппаратуру и была готова весь вечер развлекать участников мероприятия. Школьники большими группами стали заполнять зал, рассаживаясь за столы; некоторые подходили к дереву и оставляли послания, которые позже будут разносить купидоны, школьники, переодетые в почтальонов любви. Лишь Юнги наблюдал за всем издалека, неожиданно находя глазами одного человека.       Сердце забилось в груди сильнее, когда в актовый зал вошел Чимин, словно родное тепло, солнышко, медленными шажками проделавшее путь к его истерзанному сердцу. Одноклассник почти сразу заметил его в самом дальнем углу зала и уже направлялся в его сторону. Руки затряслись, а ноги не держали обессилевшее от волнения тело.       Чимин действительно сиял. Светлые аккуратно уложенные волосы блестели. Он шел медленно, опустив глаза и смотря себе под ноги, а в руках держал письмо Юнги. Что-то билось в груди: сердце вот-вот было готово выпрыгнуть лишь от одного взгляда на подаренный свитер, который Чимин надел на праздник. Странное чувство слабой, почти призрачной надежды вдруг теплотой поселилось в груди.       Одноклассник подошел совсем близко; пальчики сжимали конверт, пока сам Чимин робко мялся возле уже дрожащего Юнги. — Я не хочу... — начал Чимин, но не успел сказать что-то еще, прежде чем Юнги в какой-то нервной спешке перебил его. «Конечно, он не хочет! О чем еще может идти речь! Разве ему нужен трясущийся заика вроде меня?!». — Не... хочешь? Не хочешь... бы-быть со мной? — заикаясь, выпалил Юнги, резко срываясь с места и убегая за кулисы, чтобы найти хоть какое-то спасение от неминуемого разочарования, от слов Чимина, которые оставили еще одну травму на сердце.       Зачем тогда он надел свитер? Зачем тогда взял письмо? Чтобы поиздеваться над его чувствами? Выставить их напоказ?       Юнги прижался спиной к стене, медленно скатываясь вниз — руки сильно дрожали, а слезы уже готовы были потоком вырваться из глаз. Чимин прибежал следом, опускаясь на колени перед Юнги, который отвел взгляд в сторону. — Зачем ты убежал? Ты даже не дал мне сказать, — расстроенно произнес Чимин, прикладывая ладошку на щеку Юнги и поворачивая к себе. — Тебе стоило дослушать. Я не хочу отталкивать тебя. Ты мне очень дорог. Вот, что я хотел сказать...       Чимин чувствовал, как дрожала рука Юнги, когда он осторожно прикоснулся к коже, когда сам робко потянулся и поцеловал в щечку. — Дорог? — с опаской спросил Юнги, не веря, что Чимин мог произнести такие слова, вздрагивая от внезапного поцелуя, первого поцелуя, обжигающего кожу. Горячо и волнительно. Как он может не дрожать рядом с Чимином, как может не сходить с ума, когда тот делает такие вещи?       Сам же Чимин засмущался, держа в своей руке чужую руку, признаваясь в чувствах, которые все время казались ему безответными. Словно раньше его отталкивали, не давая возможности ощутить тепло и подарить заботу, а теперь эта любовь сама приносит ощущение нужности и важности, сама оберегает, нежными и трепетными словами на бумаге отдается частыми ударами сердца. — Да, — кивнул Чимин, слова которого пустили новую волну дрожи по телу, настолько мощную, что пришлось крепко схватиться за чужую руку. — Очень дорог, Юнги. Я понял это уже давно, еще тогда, когда первый раз захотел тебя обнять. Мне было очень жаль, что такое произошло с тобой, – грустная улыбка выдавала боль и тревогу. — Ты, оказывается, тоже помнишь те объятия. А я все время думал, что противен тебе, поэтому ты убежал тогда... — Я... не хотел, чтобы... чтобы..., — пытался собраться Юнги, но выходило плохо. Сам Чимин, дышащий рядом с его щекой, не давал возможности. — Чтобы ты... видел меня таким. Прости. — Ничего, я рад, что ты запомнил, — Юнги кивнул в ответ. — Тебе было тепло в моих объятиях? — снова кивок.       Чимин заулыбался, ненадолго прерывая прикосновения и уходя в зал. Он вернулся быстро, захватив напитки и угощения, но на деле убегал, чтобы попросить сыграть любимую песню для танца. Юнги по-прежнему сидел на полу, теряясь от новых ощущений, от взаимности, от слов, произнесенных Чимином и теплоты его рук, мягкости губ на коже. — Ты не хочешь танцевать? Медленная мелодия играет... — Чимин потянул одноклассника на себя, пытаясь увлечь в танец. — Я не... умею, – засмущался Юнги. — Там много людей. — Тогда потанцуем здесь. Все же сегодня праздник, — Чимину все же удалось обвить шею Юнги руками, начиная раскачиваться. Только одноклассник был настолько скован, что с трудом положил свои руки на талию Чимина, едва касаясь свитера.       Даже эта близость сводила с ума, хоть и хотелось прижаться всем телом и не отпускать, Юнги скованно пошатывался, забывая обо всем — травма внутри него горела пламенем. Танец вышел скованным, но улыбка Чимина делала счастливым, нужным. — Пойдем, — прошептал Чимин, взяв Юнги за руку. Тому пришлось схватиться крепче, — я покажу тебе одно место.       Чимин вел куда-то одноклассника, пока Юнги весь дрожал, сжимая чужую руку и касаясь столь приятной бархатной кожи. Никогда ничего подобного он не чувствовал. Чем дальше уходил Чимин, тем темнее становились школьные коридоры. Даже Юнги не видел таких проходов раньше, а он часто бродил один. Узкая винтовая лестница вела в темное помещение. Наверху было холодно — старая комната, вероятно, не отапливалась.       Юнги услышал, как Чимин запирает дверь. Они остались вдвоем – в темноте, в замкнутом пространстве, когда все пути к бегству перекрыты, когда чувства обнажены, а страхи уже кажутся не такими важными. Рядом лишь Чимин, держащий за руку.       Чимин нажал на странный выключатель и на потолке зажглись звезды — маленький школьный планетарий. Звезды сменялись созвездиями, черными дырами и млечными путями. — Я тут часто бываю после уроков, — рассказал Чимин. — Этот кабинет давно закрыли, когда астрономию убрали из школьной программы. Но мне тут нравится.       Одноклассник показал, куда можно сесть — большие черные сиденья, похожие на диванчики, у которых откидывались спинки, чтобы лежа наблюдать за звездами. Юнги долго молчал, разглядывая в темноте Чимина, не отрываясь от теплоты его руки. Тот был слишком близко, с каждым движением оказываясь в жалких миллиметрах от губ Юнги. — Ты написал, что любишь меня, — прошептал Чимин почти в губы, опаляя кожу сбитым дыханием. — Люблю, — наконец признался Юнги. Страх понемногу уходил, сменяясь волнительным трепетом, когда двое оказались в закрытом пространстве. Было заметно, как Чимин расплывается в солнечной улыбке, в сиянии звезд сам сияет словно звезда, самая большая — солнце, ворвавшееся в темную жизнь и наполнившее ее своим теплом. — Очень люблю... — Написал, что не хочешь видеть меня с кем-то другим, — текст остался в памяти. — Не хочу, – выдохнул Юнги, освобождая накопившиеся за долгие годы чувства. — Ревную. Хочу... Твою фотографию себе на телефон, — добавил одноклассник, но вздрогнул, чувствуя новый поцелуй на щеке. — Написал, что каждое мое прикосновение значит для тебя так много, — кожа полыхала, пока мягкие губы касались. Юнги замер, ощущая расползающиеся внутри потоки напряжения. — Очень, – тяжелый вдох. — Всегда. Постоянно. — Я думал, что ты совсем не замечаешь меня. А я так старался, — загрустил Чимин, опускаясь рядом и прижимаясь к груди Юнги. — Я так давно хотел показать тебе это место. Хотел тут остаться с тобой, ощущать твои прикосновения на своем теле, — смущенно признался Чимин. — Хоть ты и молчишь, но ты очень внимательный, – робко улыбнулся Пак, подсаживаясь еще ближе, почти вплотную двигаясь к дрожащему Юнги и укутывая в свои робкие объятия, ничуть не изменившиеся за пять лет. — Ты умеешь заботиться без лишних слов. Ведь говорить можно все, что угодно. Лишь поступки докажут твою искренность... — Я хочу... можно? — Чимин робко кивнул в ответ, поднимаясь с кресла и становясь напротив Юнги. — Тебе идет... свитер, — пальцы зацепились за самый край, аккуратно приподнимая. Юноша поднял руки, чтобы Мин еще долго и волнительно стягивал с него теплый подарок. — Спасибо. Мне он очень нравится. Словно твое сердце рядом, когда я в нем, — теперь дрожал Чимин, от холода или от осознания, что пальцы Юнги едва касаются живота, ладонь плавно опускается и проводит по телу, ведет к груди и очерчивает ключицы. — Оно рядом, — прошептал Юнги. Ему хотелось поцеловать по-настоящему, ощутить вкус чужих губ, попробовать каждый миллиметр чужой кожи, вдыхать ее аромат носом, зарываясь в светлые волосы пальцами. Губы в страхе едва коснулись пухлых и мягких, изучающе долго оставались там.       Волнительно. Страшно. Тепло.       Тепло Чимина было повсюду — в его пальчиках, расстегивающих рубашку Юнги, в его голосе, шепчущем, ласкающем, во всем его стремлении раскрыться рядом, оказать необходимую поддержку, в его легких и робких поцелуях на груди, в блаженстве закрытых глазах под звездным небом, когда первый раз Юнги касался кожи, губами проходился по всем открытым участкам, словно наслаждаясь, что может, хоть и с дрожью и без лишних слов, но наслаждаться нежностью и сладостью чужого тела.       Травма была рядом. Еще не отступала. Но Юнги отчаянно сопротивлялся, даря Чимину свои прикосновения, увлекая за собой на сидение и стягивая последнюю одежду. Так было правильно, волнительно, отчего то робко выходили касания, но ощущения получались фееричными.       Чимин сидел на Юнги, прижавшись грудью к груди одноклассника — теперь руки стали шаловливее, немного раскованнее, а накопленная годами ревность к чужим прелестям вырывалась наружу — теперь только его прелестями. Тогда в спортзале ощущения были другими: теперь же обнаженная кожа и упругость сочных половинок добили окончательно, а Чимин не жалел совсем — опускал свои руки на ладони Юнги и специально надавливал, давая насладиться в полной мере.       Оба забылись, отдаваясь во власть чувств, которые долго держали в себе. Чимин целовал в губы, мазал поцелуями щеки, впуская пальцы в волосы Юнги. Стянуть с него шапку оказалось проблемой, но после уговоров, Юнги уступил. Руки Мина уже сами сжимали попку Чимина, настоящий восторг, проходились между половинок, вызывая стоны: красивые, мелодичные.       Кожу обжигало от поцелуев. Чимин спускался ими от груди все ниже и ниже, до пупка, а затем почти касался губами уже твердого члена. Юнги захрипел — от ощущений, от Чимина, от теплых рук на твердой плоти, игривого взгляда.       Рваный вздох и тяжелый выдох.       Руки снова оказались в местах сокровенных, тесных, узких; с вязкой липкой жидкостью пальцы проникали внутрь осторожно, пока Чимин хватался за Юнги, обвивал руками, постанывая в кожу, а внутри горячо, влажно. Поцелуи Юнги заботливо ласкали, пока Чимин переворачивался на спину, а Юнги нависал сверху, подтягивая за колени ближе к себе, снова увлекая в водоворот новейших поцелуев, несравнимых со всеми предыдущими.       Юнги осторожно проник внутрь, входя бережно и аккуратно лишь головкой, боясь причинить боль, теряясь и дрожа от крепких объятий и соприкосновений тел. Дыхание Чимина возле уха сбитое, горячее. Внутри него узко — Юнги входит плавно, до конца, слушает стоны, под звездным небом гладит гладкую кожу, не боясь самого себя, не боясь показать свою душу в поцелуях.       Теперь он смог преодолеть себя, решаясь на разговор, шепча о своих чувствах Чимину на ухо, начиная медленно двигаться, рассказывая о том, как дрожит рядом, а в глазах темнеет, о том, как порой совсем не понимает, что происходит, засматриваясь на глаза, как хочет рассказать больше о себе — без заиканий, без страхов, без тревог в груди, как рядом с Чимином тепло.       Чимин наслаждался каждым коротким словом, оставленным Юнги, бережно запоминая; наслаждался его движениями, толчками внутри, руками на теле, точно зная, как Юнги умеет любить, так относится, боясь оттолкнуть. Он двигался быстрее, пока в темном помещении горели звезды и разносились стоны, пойманные иногда поцелуями; заполнял собой, отдавал с каждым новым касанием часть себя — робко, осторожно, ласково гладил по голове, обнимая и прижимая к себе.       Кожа к коже, тела горячие, взмокшие от быстрых толчков, от того, как резко Чимин перебрался на ноги, теперь ощущая все по-другому, узнавая, что для обоих это первый раз. Новые проникновения, глубокие, но мягкие, тягучие — Чимин насаживался, пока Юнги, обвив руками талию, целовал все доступные места на теле. Попка выпуклая, сочная — Юнги нравилось мять, трогать, гладить. Нутро горячее, узкое — от каждого движения эйфория, восторг.       Еще мгновение и обоих накрыла волна удовольствия, глубоко внутри оставаясь спасительным якорем искренности, трепетных чувств, взаимности, долгой борьбы за свою любовь. Каждый боролся по-своему. Прикрытые глаза и легкое смущение — Юнги натянул на плечи Чимина свою рубашку, спасая от холода в своих теплых объятиях. — Тебя... не пугает моя травма? — спросил Юнги, уже не отводя взгляда, наполненного страхом, в сторону. Чимин был сладким, прижимаясь к груди в его рубашке, а пах чудесно — лавандой. — Я не знаю... Как много времени мне потребуется, чтобы побороть ее, — признание было трудным, но счастье лежало рядом, оставляя короткие поцелуи. — Но я хочу, чтобы ты был рядом несмотря на нее. Ты будешь со мной рядом? — Я люблю тебя вместе с твоей травмой, а не несмотря на нее. Я буду рядом.