Стокгольмский синдром

Это была ещё одна давно забытая эмоция. Впервые за тысячи лет живое существо посмело проявить непочтительность, замышлять против него каверзы и отравлять всё вокруг своей ненавистью. Он был терпелив, дал слуге время освоиться, принять перемены. Позволил даже уйти без спросу из его дома. Но человек не был благодарен. Не хотел принять своё положение и работать как следует, а покинув особняк, не собирался возвращаться к своему мастеру. Он собирался сбежать. И ладно бы, попытку побега можно было повернуть вспять одним коротким ментальным усилием и забыть, как о досадном недоразумении. Но Франкенштейн собирался еще и похитить человека. Против Его воли, наплевав на мнение самой девушки, даже не вникнув хорошенько в ситуацию, исходя из одних лишь ложных мысленных построений. О, Рейзел был недоволен. Его недовольство. То, чего всерьез опасались все Каджу, чего старался не допустить Лорд. Его недовольство было пугающим, непредсказуемым, а потому опасным. Он смотрел на этого белобрысого юнца, застывшего у незримой ограды, придавливая того к земле своей волей. Его территория не зря называлась запретными землями, не зря находилась в самом дальнем краю Лукедонии. Он сам решал кого впустить сюда, а кому не позволено будет даже увидеть замок. Усилием воли он загнал своё недовольство подальше, чтобы случайно не раздавить человека, спрятал свою ауру, и Франкенштейн в саду смог подняться на ноги. Пошатываясь он пошел в сторону двери и пропал из виду, но Рейзелу не нужно было отслеживать где человек находится. Сила их контракта заставит того прийти. Он взглянул на девочку — подарок Сильвера. Та посмотрела вслед ушедшему Франкенштейну, покрутила пальцем у виска и принялась вытирать масляные пятна с каменной дорожки. «Она дочь человеческой ведьмы, — сказал тогда Сильвер, — в её город пришли проповедники Единого и собирались сжечь ведьм на костре для ритуального очищения. Мать спрятала её около старого алтаря бога смерти, и клан Роярд забрал девочку, как и все прочие подношения богу смерти». Шани во дворе подняла голову, заметила силуэт Ноблесс в окне и сделала глубокий уважительный поклон. «Знает, как себя вести», — удовлетворенно подумал Рейзел. Недовольство поведением Франкеншейна стало рассасываться и уходить, но этому человеку всё ещё следовало преподать урок. Он прислушался к своим ощущениям. Ученый стоял прямо за дверью, отчаянно борясь с силой приказа, заставляющей его идти внутрь. Вот он перехватил собственную руку, тянущуюся к ручке, ущипнул себя, но вторая рука всё же толкнула дверь. «Тварь, ненавижу, — вспыхнули мысли человека. — Отвратительный кровосос». Франкенштейн вошел в комнату, прикрыл лицо волосами, имитируя поклон и застыл у двери. Рейзел молча разглядывал человека. Гордый, непокорный подросток, авантюрист, жаждущий победить, бросить вызов, не важно чему, главное — быть лучшим, одиночка, склонившийся в фальшивом поклоне, сжимающий челюсти до скрипа в зубах. Он сам себя накручивал, вспоминая гадости, лелея свою сладковато-кислую ненависть. «Чего этому монстру надо? — Промелькнуло в голове Франкенштейна, — уже и мысленные приказы раздаёт». Связь между ними крепла с каждым днём. Из тонкой красной ниточки уже свивалась прекрасная плетёная веревка. Рейзел мысленно дернул за нее и человек сделал несколько шагов вглубь комнаты. «Займись воспитанием, — вспомнил Он слова Лорда, — пусть боится». «Опять будет кровь мою сосать, гнида», — продолжил накручивать себя человек. — Знаешь, я ведь слышу их, твои мысли, — спокойно произнес Кадис Этрама Ди Рейзел. В глазах человека зажегся огонек недоверия, затем проступило понимание, но было поздно. — Стой на месте, — приказал он нервно дёрнувшемуся Франкенштейну и тот изваянием застыл на полпути к двери. — Всё это время, — продолжил благородный, — я обходился с тобой весьма мягко. Но ты продолжал мысленно чествовать меня титулами: «монстр», «древнее чудовище», «отвратительный кровосос». — Рейзел сделал пару маленьких шагов в сторону своего слуги. — Всё, что я получал от тебя за свою доброту, это ненависть, злость и презрение. Нет, не говори ничего. — Он заглянул в синие глаза, рассматривая заметавшийся внутри человека страх, и улыбнулся. — Сегодня я примерю один из твоих титулов. Ему доводилось быть жестоким. Когда-то давно. Контроль разума позволял любые игры. Он подошёл к своему слуге вплотную и неторопливо снял с него пиджак и рубашку, бросил их на диван, отвёл волосы за спину, проведя пальцами по следам ранок на шее — какие-то уже почти стёрлись, а вчерашние были ещё свежими и набухшими. Пожалуй, надо начать с шеи. Ноготь указательного пальца отлично заменил ему нож, когда он соединял точки укусов на шее в одну линию. Кожа послушно расходилась в стороны, оставляя за собой красную дорожку. Он не сдержался и лизнул выступившие капельки просто так, для удовольствия, без резонанса. У Франкенштейна на руках проступили сухожилия, словно он напрягал все свои силы ради освобождения, но веревки, видимые только благородному, держали крепко. Рейзел заметил трепыхания и провёл по правой руке, вычерчивая красные круги вокруг запястья, затем обхватил его и провёл всей ладонью вверх по руке до локтя человека, будто бы надел алую перчатку, одновременно посылая ментальный сигнал. Франкенштейн почувствовал, будто бы руку опустили в кислоту. Кровь закапала с пальцев ученого на пол, дразня своим запахом, отвлекая, но он не позволил себе прервать воспитательный процесс. Светлые пряди, разметавшиеся по плечам, тоже окрасились алым. В уголках глаз собрались слёзы. «Черное копье, ответь, ответь на мой зов», — думал он. Обычно он говорил это вслух, шептал под нос или кричал в лицо врагу, но сейчас… Сейчас язык лежал во рту мёртвой гусеницей, не реагируя на его желания, поэтому оставалось только взывать мысленно. Но копьё не отзывалось. Будто его и не было никогда, этого пугающего, но знакомого, почти родного своевольного оружия. — Твоё копьё не ответит, — спокойно произнёс благородный, — я вполне способен уничтожить его в тебе. Оно боится гораздо больше, чем ты. Но это поправимо. — Ты жертва, — прошептал он в самое ухо, слизывая кровь рядом, — а я — древний монстр, помнишь? — Он сомкнул зубы и откусил мочку, затем отстранился и полюбовался на своё отражение в расширившихся от ужаса глазах. Чужая кровь подкрашивала губы, словно экзотическая помада, придавая ему кукольный вид. С мрачным удовлетворением от отметил расширившиеся зрачки — один из безошибочных признаков сильной боли. Это не схватка и не поединок, где выброс адреналина помогает игнорировать боль от ранений. Он провел четырьмя пальцами, острыми, словно звериные когти, по торсу сверху вниз, а потом поддел самую тонкую из получившихся полосочек, отделяя верхний слой кожи, обнажая влажное мясо. Ученый прикрыл глаза и обречённо застонал. Он не мог даже попросить пощады, язык будто отнялся, потеряв свою функцию. Из горла вырывались только какие-то жалкие всхлипы. Кровь из мочки пропитала волосы и теперь они висели жалкими сосульками. — Монстр, — наклонив голову на бок произнес Рейзел, — это тот, кто причиняет другим боль ради удовольствия, тот, кто медленно и педантично дарит мучения ближнему своему. Если ты продолжишь называть меня так, я буду им. Учёный хотел бы не слушать благородного, но слова ввинчивались в мозг, хозяйничая там и стуча по крышке черепа. Не услышать было невозможно. — Можешь двигаться, — безразлично произнёс Рейзел, отходя от человека и усаживаясь в кресло, — и говорить, — добавил он. Франкенштейн медленно осел на пол, зажимая ухо и еще больше размазывая кровь по шее и волосам. У него в голове всё смешалось от боли и какого-то животного ужаса. — Обработай свои раны и возвращайся сюда. У тебя двадцать минут, — спокойный голос благородного его немного отрезвил, и он пошатываясь побрел в свою комнату. Там учёный на автомате обработал порезы специальным составом на основе спирта, замотал ухо бинтом. А вот с полоской живого мяса на груди было сложнее — бинты мгновенно пропитывались сукровицей становясь непригодными и угрожая приклеиться к телу навсегда. Франкенштейн быстро размял несколько разных трав и намазал эту кашицу на эту ужасную рану, осторожно прикрыв сверху бинтами. Эти раны почему-то не собирались затягиваться. Обычно после сражений царапины затягивались через час, а более глубокие раны проходили через пару дней. Тут же, кровь текла и текла, будто отказываясь сворачиваться. Только он закончил, время вышло и ноги сами понесли его обратно, в логово этого чудовища. «Нет, — поправил он сам себя, — он же читает мысли. М-мастер». Он решил, что в это слово пока будет самым безопасным в его ситуации. Он постучал в дверь и сразу же вошел. Мастер всё также сидел в кресле и теперь осматривал его своими красными глазами, с небольшой досадой, как осматривают испорченный стул или порванную одежду. — Подойди. — И Франкенштейн приблизился. — На колени. — Колени ударились в каменный пол, туда же упёрся и взгляд. — Ты всё понял? — Да, Мастер, — тихо ответил человек, стараясь не думать ни о чём конкретном. — Подойди ближе, так, чтобы я мог дотянуться до твоей шеи, — последовала невозмутимая команда. Франкенштейн вздрогнул, поднялся с колен и склонился над креслом своего господина, покорно подставляя сонную артерию. Волосы, недавно перепачканные кровью, успели слипнуться и болтались мерзкими острыми сосульками. Рейзел взял с кофейного столика нож и тремя точными взмахами укоротил светлые патлы, а затем прокусил шею и вовлёк своего слугу в ежедневный ритуал резонанса. ♢♢♢ Он вырос, стал больше понимать и детский идеализм сполз с него как старая змеиная шкурка. В свои двенадцать ему пришлось крепко уяснить, что люди редко бывают благодарными, и за бескорыстную помощь вполне могут подарить нож в печень, яд в напиток или даже роскошный погребальный костёр. С тех самых пор, как его опекун пришёл убивать его любимого учителя, он стал держать все свои мысли при себе, вслух высказывая только то, что от него желали услышать. Так он прослыл приятным собеседником, искусным в речах. Записями, которые учитель ему оставил, он пользовался крайне осторожно, жадно глотая информацию в редкие моменты уединения. В человеческом организме всё было связано между собой. Органы, мышцы, кости, связки, жидкости, даже кожа: всё это создавало гармоничную систему, называемую коротким словом «человек». Знания вызывали в нем чувство гордости за самого себя. Рабы, крестьяне, горожане, да даже короли и не подозревали, из чего они состоят. Не подозревали, что они просто кожаные мешки для собственной селезенки и лёгких, смазанные разноцветными внутренними жидкостями. А для него это было элементарно. Но не в этот раз. Он стоял, склонившись над хирургическим столом. Труп, который ему вчера притащили был разрезан от середины груди до паха, а рядом с ним, в тазиках лежали внутренние органы. Когда они с учеником только извлекали семь метров бледно-серых кишок, молодой парень не выдержал и побежал в отхожее место, блевать. Не только из-за запаха. Кишки не должны быть белесо-серыми, к тому же оба они впервые видели, чтобы они были пористыми, будто мякоть гриба. После этого бледный ученик помог вытащить пару чёрных измочаленных лёгких, желтовато-белесое сердце и нежно-зелёную печень. Он даже несколько раз перепроверил, что они действительно вскрывают человека — У-учитель, что с ним? — тихо спросил ученик. Вообще, он запрещал разговаривать во время вскрытия, неизвестно что может попасть внутрь организма в это время, но сейчас всё было слишком странно, поэтому молодой Ронни не получил выговор. — Это яд? Это может быть яд? — ученик совсем забылся в своем испуге, так что ему пришлось строго посмотреть на мелкого. Хотя версия была рабочей. Яд. Что за яд может так извратить человеческую природу, раскрасить внутренние органы, да еще и без внешних признаков при жизни? Он посмотрел на труп, вспоминая имя. «Дитрих. Ковенант Дитрих, — вспомнил он, — большая птица в церковной иерархии. Выше только Архонты». Он сделал осторожный разрез на груди. Мышцы поддались, будто студень и были пронизаны бледно-зелеными прожилками. Что за яд может превратить нормальную красную кровь в это? Кивнув ученику, он стянул перчатки, бросил их рядом с трупом и вышел из подвала. Мальчишка уберётся. В кабинете его ждал посетитель. Короткая козлиная бородка, маленькая черная шапочка и длинная черная ряса, обхватывающая солидный живот, делающий бессмысленным широкий форменный пояс. Еще один церковник. — Герр-доктор, — посетитель приложил ладонь к сердцу в приветствии и представился. — Я Отто Людвиг, герр-доктор. Меня направили узнать, от чего скончался мой предшественник. — Тесаму Вэй, — он протянул посетителю руку, но тот не пожал ее, как это было принято в деловых кругах. Церковник сложил ладони вместе и снова коротко поклонился. — Очень приятно, герр-доктор, богатства вашему дому. — Присаживайтесь, — Тесаму кивнул в сторону диванчиков, подразумевая что разговор будет сложным, затем выглянул в окно и крикнул одному из учеников: — Принеси вина мне в кабинет. — Мне чистой воды, пожалуйста, — тихо произнёс церковник. Тесаму покосился на его объемное пузо, но всё же добавил: — И кувшин воды из освященного источника. Всё, иди. Паренек понятливо кивнул и унесся выполнять поручение. Церковник Людвиг присел на краешек дивана и сложил руки на коленях. Его поведение совсем не вязалось с его внешностью. Казалось, этот человек привык разваливаться на дорогих креслах, пить дорогое вино и мясо, ни в чём себе не отказывая. Видимо удивление отразилось на лице доктора. — Раньше я сибаритствовал, — пояснил церковник, — но с тех пор как меня назначили на место покойного Дитриха, великий Архонт предписал мне укротить свою плоть и закалять тело, дабы не было мне стыдно предстать в посмертии перед Единым. — Это разумно, — вырвалось у Тесаму, — Я склонен предполагать, что вашего Ковенанта отравили, причём делали это долго и последовательно. — Что за яд? В этот момент в кабинет постучавшись зашёл ученик с кувшином, бутылкой и двумя бокалами, сгрузил всё это на столик и снова скрылся за дверью. Тесаму поднялся, резко открыл дверь, за которой оказался беспардонно подслушивающий ребёнок. — Кыш, отсюда. Еще раз узнаю, отправишься мыть лабораторию. Озвучив страшную угрозу и полюбовавшись на сверкающие пятки, доктор вернулся к своему вину, медленно его открыл, налил в бокал. Это определённо был сложный день. — Так что за яд? — снова спросил церковник. — Я не знаю, — Тесаму закрыл глаза, гоняя алкоголь во рту, — первый раз такой вижу. Возможно, новый состав. Людвиг немного побледнел, взглянул на кувшин с водой, затем на бутылку и налил себе тоже вина. — Плоть оказалась слаба, — пояснил он с извиняющей улыбкой и залпом выпил. «Даже не поперхнулся», — отметил про себя Тесаму. — Я продолжу исследования. Если найду причину и противоядие, дам вам знать. — Церковь щедро оценит ваши знания, — пробормотал Людвиг себе под нос. «Разумеется оценит, — лениво подумал про себя Тесаму. Когда кто-то оценивал его труды недостаточно щедро, люди из Союза приходили вежливо побеседовать с этим беднягой. Хотя Союз и эти церковники сейчас работали вместе, может отделаются займами или долговыми расписками. — Прошу прощения, герр-доктор, меня ждут неотложные дела, — произнёс Людвиг. Он поднялся, сложил руки на груди и чуть поклонился, прощаясь. Дверь за посетителем давно закрылась, а молодой доктор всё продолжал греть в ладонях бокал с вином. Знания. Ему не хватало знаний. Возможно, он смог бы найти подсказку в записях своего учителя. Он взял со стола «Целебные свойства морских растений». Под банальной обложкой прятался один из дневников знаменитого Франкенштейна. Тесаму тратил долгие часы на расшифровку содержимого, но это приносило невероятные результаты. Ему ещё не было и тридцати, а о нём уже говорили, как о самом известном медике Союза, но только единицы знали, что он действительно учился у Франкенштейна — предателя человечества. И только он один знал, что «предателем человечества» его называли незаслуженно. Интересно, смог бы его учитель разгадать загадку этого мерзкого мертвеца? Наверняка, ведь тот был подлинным гением, а Тесаму сейчас всего лишь идёт по его следам. Что же с ним стало? Они распрощались, когда ему было всего лишь двенадцать лет. Позже, до него доходили слухи, что Франкенштейн уничтожал вампиров где-то на востоке, но вот уже десять лет не было ни единого слова про него. Неужели умер? Тесаму подумал об этом и сразу отбросил версию со смертью. Скорее всего Франкенштейн где-то скрывался, занимаясь своими исследованиями в тайне. А может, он придумал этот странный яд? Нет, это не вязалось с тем образом, который он помнил. От Франкенштейна можно было скорее ожидать противоядий, укрепляющих зелий, в крайнем случае лекарств, действующих через резкое обострение, которые он с улыбкой вручал тем, кто ему не нравился. «Может найти его»? — эта мысль возникла в голове Тесаму будто сама по себе. Он никогда раньше не думал о том, чтобы найти своего учителя. После того, как понял, что Франкенштейн знал о том, что он шпион Союза, ему было стыдно даже подумать о том, чтобы посмотреть ему в глаза. Но сейчас, этот странный мертвец пугал его. Иррациональный страх полз мурашками по позвоночнику, стоило только подумать о том, чтобы снова спуститься в подвал. Он отбросил свои дурные ощущения. Надо было спуститься и посмотреть, как Ронни убрался в морге. Этот остолоп постоянно что-то путал, но его родители стабильно платили за обучение, так что Тесаму продолжал гонять его, надеясь, что когда-нибудь из ребенка выйдет толк. Дверь в подвал оказалась не заперта. «Вот остолоп, — подумал доктор, — так воздух внутри нагреется, и мертвецы начнут вонять». Внутри было темно. Из трех обычных ламп горела только одна, да и та странно чадила, а огонек пламени прыгал на фитиле и мерцал. Но даже в этом неровном освещении было видно, что прозекторский стол убран и вычищен. Тесаму медленно дошел до единственной горящей лампы и подкрутил регулятор пламени, но огонёк не увеличился, только больше задёргался. Ручка лампы была покрыта чем-то липким, и Тесаму спокойно рассмотрел полузасохшие потеки крови. Похоже, что дурень Ронни натворил дел, порезался и теперь где-то прячется, спасаясь от учительского гнева. На каменном полу тоже была цепочка капелек, ведущая к двери, противоположной от входа. Там, за отдельной дверью, в узких каменных нишах лежал «рабочий материал», там же должно быть и странное тело Дитриха. Как и положено, дверь оказалась заперта. Тесаму открыл её своим ключом и зашел внутрь. Воздух здесь был таким холодным, что от дыхания изо рта вырывались облачка пара. Один, два, три… шесть… В девятой по счёту нише он наконец нашел тело церковника, оплывшее и бледное, но узнаваемое. Рядом с ним обрывались следы. Молодой учёный повернул голову в противоположную сторону и увидел своего ученика Ронни. Тот сидел в последней, десятой нише, а в его широко распахнутых голубых глазах застыло выражение ужаса. Тесаму медленно взял ребенка за руку и тот завалился на бок. Пульса не было. Выглядело всё так, будто Ронни умер от страха, но что могло его так напугать? И откуда следы крови? Тесаму быстро осмотрел маленькое тело, но ран нигде не было. Тогда он с силой разжал сведённые челюсти и из губ Ронни вытекла красная струйка. «Какая-то чертовщина», — подумал Тесаму. Нужно было вытащить тело в основное помещение, провести вскрытие, все как следует изучить и записать. Нужно. Но он пил вино и никогда не позволял себе проводить исследования будучи нетрезвым. «Завтра утром, — пообещал он себе, — завтра утром я во всём разберусь».