Инициация

— Знаете, душа моя, вы бы еще письмо бы написали да в Петербург в Третье отделение отправили, — усмехается Яков, приобнимая Николая за плечи, — почему опять Рим? — Ну, ведь я так хотел здесь побывать, — смущенно признается Гоголь, — это ведь была лишь иллюзия. — Но Вам не приходило в голову, что это может быть опасно, и здесь нас могут поджидать Тёмные? Николай вскидывает на Гуро прозрачные глаза и доверительно утыкается лбом ему в грудь, вздыхает умиротворенно: — Яков Петрович, мы же только на пару дней… Потом двинемся дальше. Возможно, я больше никогда не увижу дом, неужели не могу тогда просто поехать туда, где давно хотел побывать? — Моральная компенсация такая? Можете, голубчик, конечно, можете. Просто теперь нам суждено быть всегда настороже, ждать везде и всюду любого подвоха. Неужели готовы жить в постоянном напряжении? — Гуро по привычке начинает гладить бывшего своего писаря по голове. — Лучше так, что не жить вообще, — замечает Николай, блаженно улыбаясь от ласковых прикосновений к собственной макушке. Яков негромко смеется, обхватывая мальчишески узкие плечи и прижимая разморенного солнцем Николая к себе еще крепче. — Не напечет так, душа моя? Может, вернемся под крышу? — Нет, еще чуть-чуть, Яков Петрович, — Гоголь уже произносит слова неразборчиво, от жары клонит в сон. Поэтому он не чувствует, как Яков осторожно поднимает его, спящего, на руки, уходит в Сумрак и по нему добирается до комнат, которые они снимали, чтобы уложить Николая на кровать и потом еще долго смотреть, как он спит.

***

В далеком и холодном Петербурге Александр Сергеевич регулярно получает восхищенные и благодарственные письма от Николая, но однажды приходит письмо от Гуро: » Я вечно в долгу перед вами за самый щедрый дар, что вы могли сделать — за спасение жизни. С Николаем всё в порядке, я и дальше буду беречь его как зеницу ока. Если нам всё же суждено будет вернуться на родину, знайте, что в моем доме вы всегда будете самым желанным и дорогим гостем. Я.П.Гуро» Пушкин долго улыбается, стоя возле окна в своём кабинете. Небо перед ним затянуто тяжелыми хмурыми тучами, солнце не показывалось уже несколько дней. Но там, в далекой Тоскане, на побережье, солнце светит так ярко и обжигающе, что кажется отдельным миром, укрытым от недоброго взгляда главы Дневного Дозора. — Не достанешь, — шепчет Александр Сергеевич, подняв глаза туда, где сквозь серую пелену еле-еле пробивается первые лучи, — есть вещи, которые тебе не подвластны. — От Николая Васильевича письмо? — негромко раздается с порога, и Лермонтов в нерешительности застывает за спиной Пушкина. — Нет, но у него всё хорошо, друг мой, совершенно не о чем беспокоиться. — Но Завулон ищет их, — замечает Михаил Юрьевич. — Да, ищет. Но не найдет, а рано или поздно устанет от этих поисков, и тогда они смогут вернуться. — Было бы неплохо, — Лермонтов подходит и становится рядом, — только, боюсь, не доживем мы, Александр Сергеевич, до этого светлого момента… — Кто знает, — улыбается Пушкин будто бы самому себе, — время покажет, Михаил Юрьевич. Время покажет.