Секретарь

Америка: Я проснулся часов в десять, вставать не хотелось и я начал предаваться воспоминаниям о вчерашнем вечере. Тело сладко заныло, когда я представил его руки на себе, мое возбуждение прокатилось по всему телу и сосредоточилось в низу живота, я незамедлительно потянулся туда рукой. Сбросив с себя трусы, я начал ласкать себя жестко и быстро… после я принял душ… вспомнил о Колинском костюме, он все еще висел на стуле совершенно мятый, нужно было попросить утюг у соседа, что я и сделал, он великодушно его мне одолжил… И вот я лечу опять на работу… В голове одно: Россия и как сегодня мы посмотрим друг на друга… Россия: Мне снилось что–то сладкое и совершенно неприличное, пахнущее Америкой. Я проснулся совершенно счастливый. Впервые с таким удовольствием шел на работу. Даже бумаги почти не раздражали. И Мари не было сил ругать за то, что она так и не принесла вчера документы. Вообще–то, именно ей я должен быть благодарен за все, что сделало меня таким счастливым. Только с приближением полудня я начал волноваться все сильнее. Как сегодня отреагирует на меня Америка? Америка: Я уже подходил к своему кабинету, как вдруг меня окликнули… Мари, я радостно заулыбался и поприветствовал девушку, она опять начала щебетать, о чем–то рассказывать, я слушал ее и совсем забыл о времени… она попросила меня передать шефу отчеты, которые вчера не смогла принести. — Конечно, я передам, — пообещал я ей. — Ты просто душка, — она чмокнула меня в щеку и скрылась за дверью кабинета. И все же она такая милая, и как можно было с ней так обращаться вчера… Россия: К тому моменту, как стрелки часов показали без пяти двенадцать, я уже сидел как на иголках. И меня это даже начинало злить. Я волновался, как мальчишка перед первым свиданием. И совершенно не представлял, что будет, когда Америка появится. Америка: Я вошел в уже теперь мой кабинет–приемную, пока устраивался, отвечал на звонки, прошло более десяти минут… Так, бумаги Мари не забыть прихватить и напомнить шефу о его сегодняшних запланированных встречах, обсудить график новых… Я вооружился блокнотом, ручкой, бумаги Мари… напялил очки и серьезное выражение лица, хотя улыбка так и не сползала, пока я шел к двери, тихонько постучал, я был весь в предвкушении… — Можно? — заглядываю… Россия: Я слышал, как он пришел. Чуть не выскочил к нему, как мальчишка. Еле сдержался. Все же я босс, солидный человек. Наконец дождался стука в дверь. Конечно, он не дождался разрешения, но сегодня меня это не раздражает ни капельки. — Заходи, — встаю из–за стола и иду к нему. По–моему, улыбаюсь, как влюбленный идиот. Америка: Я серьезен, конечно, я не собираюсь напоминать ему о вчерашнем, ведь он говорил, что интрижек на работе он не заводит, и это я прекрасно помню, но он улыбается мне, подходит, я сдерживаюсь, чтобы не улыбнуться в ответ, сдерживаюсь, чтобы все не бросить к чертям на пол и не накинутся на него… впиться в эти губы, запустить пальчики в его волосы… Я деловито начинаю: — Я пришел напомнить вам о ваших встречах и, да, вот бумаги… — я подаю ему отчет Мари… Россия: Рядом с ним я забываю весь свой опыт. Смотрю на серьезное лицо и никак не могу понять, что он сейчас чувствует. Он так холоден и деловит. Не отвечает на улыбку, сует документы. — Что за бумаги? — беру папку и заглядываю в нее. Мари соизволила предоставить отчет. Небось, только вчера и села за него, после моего распоряжения. От этой мысли я хмурюсь. Потом возникает следующая, еще более неприятная. А каким образом эти бумаги оказались у Америки? Почему девушка сама не принесла их мне, как и следовало бы. Америка: Он берет, читает, опять хмуриться, чем теперь–то он недоволен? — Это отчет Мари, — поспешил уточнить я, — Она попросила меня их вам передать, наверное, сама побоялась прийти, — брякнул я последнее, как–то не подумав. Россия: Мне показалось, или он пытается ее выгородить? — У нас тут не детский сад, — я уже раздражен и не собираюсь скрывать этого. Меня выводит из себя мысль, что он общался с ней. Она ведь ему вчера понравилась… — Вам простительно не знать некоторых вещей, но она–то понимает, что это больше похоже на проявление неуважения ко мне. Америка: — Да?!! — взвился я, — Когда к вам проявляют неуважение, это–то вы сразу замечаете, а как к другим, то это по вашему даже справедливо… — я осекся, гляжу на него через очки, что я опять несу, это его дело… его… почему я никак не могу вдолбить это в свою башку. — Простите, — я тут же попытался раз рулить ситуацию, по моему мнению, я в последнее время начал много говорить и не по существу… упрекать шефа в том, как он ведет дела, это верх самоуверенности… в конце концов, кто он, а кто я… Россия: Мне становится грустно. Он так защищает ее… И делает вид, что вчерашнего дня просто не было. — Вы свободны, — делаю вид, что всерьез занят бумагами в папке. Не могу посмотреть на него. Не хочу видеть этих холодных глаз за стеклами очков. «Иди же, — прошу про себя. — Иди, и оставь меня одного. Я переживу, я сильный». Америка: — Россия — я тихо начинаю, — Прости, я ляпнул не подумав, — мой голос совсем перешел на шепот. — Я больше не буду лезть в ваши дела, я и раньше не должен был, просто… — я не знаю что сказать, улыбка исчезла с его лица, и кажется, будто солнце закатилось… Уходить совсем не хотелось, хотелось повторения вчерашнего, хочу ласкать его, трогать везде… Почему все так? Я сам все испортил, а он все молчит, делает вид, что меня здесь нет… наверно, лучше мне выйти, я направляюсь в сторону двери… Россия: Я все же поднимаю на него глаза. Его лицо такое расстроенное… Сердце вздрагивает от нежности. А он уже идет к двери… — Америка, — едва выдыхаю я. Не уходи. Я только что хотел остаться один? Это неправда! Я хочу остаться с тобой. Хочу опять видеть в твоих глазах страсть и нежность. Хочу, чтобы ты опять шептал мое имя, выгибаясь от наслаждения. Просто хочу тебя… Америка: «Америка» — он окликает меня возле двери, я хочу откликнуться, но телефонный звонок разрывает тишину… и я уже бегу к нему, работа сейчас должна быть для меня на первом месте, не хочу, чтобы он стал обращаться со мной, как с Мари за ее некомпетентность, не хочу давать ему лишний повод для упреков… хочу, чтобы он гордился мной, за мое трудолюбие… Россия: Он все же уходит. Точнее, убегает. Да, конечно, телефон. Работа… Черт, черт, черт! Как я мог позволить себе так расслабиться? Как я позволил ему стать для меня чем–то таким важным, что без него мне плохо? Я пытаюсь взять себя в руки и заняться бумагами по сорвавшейся сделке. Нужно работать, я отвечаю за успех фирмы перед отцом. Это должно быть для меня важнее всего. С трудом, но я все же вникаю в смысл написанного. Работа заставляет забыть о чувствах… Америка: Я еще несколько раз заходил в кабинет шефа, он все время изучал какие–то бумаги и на мое появление никак не реагировал, хотя я специально заходил часто, по делу или без него… Хотелось просто видеть его почаще, ведь он совсем не выходил ко мне в приемную. Убегая к телефону, я сам заставил его вспомнить о работе, и теперь сам в этом раскаялся, я чувствовал свою неудовлетворенность, хотя утром я один раз кончил. От этого начал немного раздражаться, злиться на него… какого он там со своими бумажками возится? Россия: Он, как назло, все время мелькал перед глазами. Каждый раз, увидев его, я терял рабочий настрой, с трудом заставлял себя вернуться к бумагам. Перед глазами вместо печатных строчек вставало его лицо, его глаза, его губы. Тело отзывалось тяжелой волной желания. Это было просто невыносимо, подавлять себя, опять вчитываться в материалы. Если бы не Америка, я бы уже давно закончил с этим, похоже, ситуацию еще можно исправить, если задействовать кого–то из опытных сотрудников. Я все же набросал приблизительный план действий. Я нажал кнопку внутренней связи и распорядился: — Зайдите ко мне, Американская Республика. Я специально выбрал самое официальное обращение. Если он уже забыл, то пусть видит, что и я тоже. Америка: Как он ко мне официально обращается, хотя я называл его Рэндомом и обращался на ты… все ясно… Значит, вчера трахнул меня, а теперь пытается отмахнуться, как от назойливой мухи… Я хлопнул об стол папкой, которую держал в руках, и ровным шагом направился в его кабинет, постучался, громко постучался… Но раздражение все же подавил, натянул рабочую маску и вошел… Россия: Какой он прекрасный и холодный. Нет, я не буду думать об этом. — Передайте эти бумаги мистеру Рейну из первого отдела, — указываю ему на папку, которая лежит на краю стола. — И позвоните по этому номеру, — кладу на папку визитную карточку клиента, — договоритесь о встрече на следующей неделе в любое удобное для них время. Я не смотрю на него, чтобы не причинять себе еще большую боль. Америка: Передайте, позвоните, договоритесь… Он что меня за шлюху принимает, я все не мог забыть о вчерашнем, так, может, он мне и приплатит еще… Я гляжу на него гневными глазами сквозь очки, мне вдруг захотелось наброситься на него, отвесить пощечину и завалить под себя, как сделал он это вчера со мной, от этих мыслей у меня опять начал вставать… — Да, Российская Федерация, — я быстренько хватаю бумаги, чтоб только он не заметил моего состояния и иду к двери.. Россия: Я ловлю его сердитый взгляд. Ну что еще? Что тебе не так? Ты не хочешь вспоминать — я не напоминаю. Как бы мне ни хотелось владеть тобой, я с этим справлюсь. Я ведь уже не мальчик. У меня уже были потери… Я не хочу, но умею терять. Америка: Я вышел из его кабинета. Меня потряхивало от злости, я просто недоумевал, как человек, с которым у нас только вчера был секс… он обнимал меня и даже не хотел отпускать, а сегодня так изменился, холодно почти безразлично смотрит на меня… Я взял себя в руки и все же выполнил его поручения… Но только я сел за стол, как опять на меня накатило… Черт… Я все же решил разобраться, насчет того, что же вчера произошло и что это для него значит… Решился… громко выдохнул и вошел в кабинет, опять не постучавшись… Россия: Я как раз закончил с бумагами и собирался вызвать машину. Находиться в одном помещении с ним я больше не мог. Слишком тяжело было видеть сегодняшнего Америку после того, как я видел его совсем другим. Чем дальше я от него буду, тем лучше для нас обоих. Америка: На пороге я увидел, как он начал куда–то звонить, и как только я понял, куда… он собрался вызвать машину… Я в раз преодолел расстояние до его стола и нажал на сброс на телефоне, обрывая его на полуслове… Он ошарашено посмотрел на меня и я, воспользовавшись его растерянностью, схватил за волосы и рванул на себя, впиваясь в губы в грубом поцелуе, сразу проталкивая внутрь язык. Залезая на стол, я расшвырял все бумаги, лежащие там, они полетели на пол вместе с телефоном… Я уже приготовился, что он меня сейчас отшвырнет подальше, поэтому я сильнее напрягся, готовый в любой момент принять удар… Россия: Это было… не знаю как. Все мысли вылетели из головы в один миг — когда его руки вцепились в мои волосы, и он накинулся на меня. Все мое желание, сдерживаемое весь день, прорвало плотины, выплеснулось диким потоком и захлестнуло меня с головой. Я намотал на руку его длинные волосы, перехватывая инициативу. Язык уже извивался в его рту, жадном, почти жестоком, таком сладком… Я потащил его к себе через стол, расшвыривая еще оставшиеся на нем бумаги, рванул рубашку — пуговицы разлетелись по кабинету. Америка: Он перехватывает инициативу, но я не даю ему это сделать, я не позволю ему опять взять меня, а на следующий день опять… позвоните… договоритесь… Я буквально наваливаюсь на него, слезаю со стола, забираюсь на него в его кресло, я начинаю выталкивать его язык из своего рта и пропихиваю свой в его. Моя свободная рука, не сжимавшая волосы у него на затылке, уже вовсю мнет его твердеющий под моей ладонью член. — Ты хочешь меня, — то ли спрашиваю, то ли утверждаю… Россия: Я не могу узнать его. И все же это он. Мое тело опять плавится в его руках. Когда его рука прикасается ко мне в жесткой ласке, я закусываю губу, чтобы сдержать крик. Как же он возбуждает меня! Его голос, я даже не слышу, что он говорит, из–за стука своего сердца. Но я не собираюсь сдаваться на милость победителя. Он целый день мучил меня своей холодностью. Я тяну за волосы, заставляя его запрокинуть голову, впиваюсь в нежную шею губами, прижимаю зубами — до боли, оставляю на нем свою метку, чтобы он больше не смел делать вид, что между нами ничего не было. Америка: Из моего горла вырывается сдавленный крик, когда он кусает меня до боли… он опять взял инициативу, но у меня есть секретное оружие — его тату, я понял, что это его эрогенная точка, но ее пока я оставлю про запас… Я вырываюсь из его объятий и сползаю вниз к его ширинке, расстегиваю ремень на его брюках, высвобождаю его полностью стоячий член из тесного плена и тут же, не медля ни секунды, вбираю в рот, начинаю сосать, оттягиваю кожицу, ласкаю языком малиновую головку… его член такой большой, что он еле помещается у меня во рту, заполняя его полностью. От этого мой рот быстро устает, и я высвобождаю член и даю себе короткую передышку, однако продолжаю ласкать его руками, сидя полностью под столом. Россия: Он совсем–совсем другой сегодня. Где тот мальчик, который кричал: «Не хочу»? Где нежно–ненасытный ангел, изгибавшийся в моих руках? Этот Америка агрессивный, откуда только сила берется вырываться из моих рук. Он не дает мне ни секунды передышки, постоянно заставляет идти за собой… Его рот заставляет меня выгибаться навстречу, стонать до крика от желания, которое, кажется, сейчас разорвет меня на части. Америка: Мне надоело сидеть под столом, и я начинаю тихонько подниматься вверх, свободной рукой расстегиваю рубашку, начинаю снизу. Целую постепенно оголяющиеся участки кожи, при этом обильно смачиваю их слюной: дорожка волос от паха, пупок и дальше к соскам, забираю в рот один, обсасываю, смачиваю слюной, губами оттягиваю на себя, отпускаю и снова вбираю в рот. Правой рукой не перестаю ласкать его член, левая же ходит по всему телу — спина, бока, грудь. Россия: Я больше не в силах контролировать себя. То, что Америка творит с моим телом, сильнее меня. Я отрываю его от себя и забрасываю на плечо. Пара шагов — и я опускаю свою бесценную брыкающуюся ношу на диван, прижимаю все телом. Я тяжелее его, ему не вырваться. Расстегиваю его брюки, и теперь мои руки завладевают его членом. — Мой сладкий. — глухо выдыхаю ему на ухо, — мой желанный… Америка: Он опять сверху… но я пока не сопротивляюсь, а только раздвигаю шире ноги, давая возможность ласкать меня везде… — Раздень меня, сними с меня одежду, я хочу чувствовать тебя… — я почти задыхаюсь от наслаждения, сам уже руками пытаюсь стянуть с себя штаны, чуть приподнимая бедра. — Сними их, — почти приказываю, впиваюсь в его рот, завладевая его губами, опять втягиваю его язык в мою борьбу. Россия: Я выполняю его желание — оно так совпадает с моим. Несколько секунд уходит на лихорадочную борьбу с нашей одеждой. В конце концов она разлетается по всему кабинету, наши обнаженные тела прижимаются друг к другу. — Чего ты хочешь? — шепчу я, а рука уже тянется к его ягодицам. Америка: — Тебя, я хочу тебя, Россия, — я чуть приподнимаюсь под ним, давая возможность его руке проникнуть к моему входу, уже жаждущему проникновения… его проникновения… я начинаю закидывать ноги вверх на его плечи, — Как же я тебя хочу…, — выгибаюсь под ним, почти поднимаю его своим телом. Россия: Глупый детеныш, что же ты творишь. Я чувствую, как из моего горла вырывается почти рычание. Пальцы находят маленькую горячую дырочку. Но сегодня у меня уже нет сил быть нежным. Я несколько раз обвожу тугое колечко мышц, а потом одним движением ввожу сразу два пальца, почти сразу же нащупывая его простату. Америка: Я вскрикиваю, зажмуриваюсь, от резкого проникновения в меня сразу двух пальцев, мое дыхание сперло и несколько секунд я не дышал вовсе, тело замерло… Из глаз непроизвольно потекли слезы, но уже через секунду я все же продолжаю стонать, извиваться под ним, когда он задевает ту точку, кричу, но тут же стараюсь сдержать себя, прикусываю до боли нижнюю губу. Россия: — О да, мой хороший, — шепчу я, делаю еще несколько движений и убираю руку. Такое отзывчивое тело. Я развожу руками его ягодицы и приближаю ко входу свой член. Ввожу его одним плавным движением на всю длину и только теперь на секунду останавливаюсь. Америка: На место его пальцев приходит кое–что побольше, опять принося острую боль… Из моего горла вырываются нечленораздельные звуки, мой член обмяк… но как же я хочу этого… — Двигайся, — почти умоляю. — Двигайся же…, — как мне нравиться ощущать его внутри себя, как его плоть скользит по моим внутренним стенкам… какое же это блаженство… Россия: Я не заставляю себя долго упрашивать. Но теперь, когда я в нем, когда я могу двигаться в нем, наращивая темп и амплитуду толчков, я хочу, чтобы ему было так хорошо, как только может быть. Забираю в ладонь обмякшую плоть, чуть сжимаю, мну в пальцах, ощущая, как кровь толчками наполняет ее, заставляя твердеть, подниматься… Америка: Он не двигается, я смотрю на него, взгляд его устремлен на мой опавший член, он забирает его в ладонь начинает мять, так что моя плоть снова твердеет под его рукой, по головке уже катится капелька смазки, теперь я опять возбужден. — Двигайся, — я повторяю свою просьбу, начинаю чуть покачивать бедрами, высовывая его плоть, но только лишь затем, чтобы почувствовать ее опять в себе. Россия: Мне нравится его нетерпеливость. Я прижимаюсь к нему всем телом, обнимаю свободной рукой за спину — и рывком переворачиваю нас. Теперь я на диване, а он сверху. — Это ты двигайся, — с улыбкой говорю я. Наша поза хороша тем, что он может сам контролировать глубину и скорость толчков. А я могу видеть его лицо, покрытое румянцем, его мерцающие глаза, розовый язычок, которым он облизывает пересохшие губы. Америка: Он неожиданно для меня переворачивает нас и теперь я сверху, мне нравится эта поза. Хочу быть сверху, хочу владеть этим мужчиной, хотя бы в эти минуты. Я не заставляю его долго ждать и тут же начинаю подниматься, упираясь на его руки, сначала медленно, чувствуя каждый сантиметр его члена, привыкая к нему еще больше. Потом начинаю наращивать темп, опускаюсь на всю длину и также поднимаюсь, при этом мой член качается в такт моим движениям, иногда, при особо резких толчках, задевает его живот, оставляя там следы от смазки. Россия: Я знал, что это будет хорошо. Все, что он делает, доставляет мне удовольствие. Он движется вверх–вниз, и каждое движение заставляет меня тихонько вскрикивать. Я вновь завладеваю его членом, скольжу но нему рукой в том же ритме. Вторая рука придерживает его за бедра. Америка: — Ааа… Россия… Россия… не трогай его, а то я сейчас… я уже сейчас… — я на вершине блаженства, я двигаюсь сейчас просто с бешеной скоростью. Когда он берется за мой член, чувствую, что уже готов кончить, я запрокидываю голову назад, стоны мои не прекращаются, на моих губах только одно имя и я выкрикиваю его при каждом толчке… — Россия… Россия… — я начинаю тянуть его на себя заставляя подняться и прижаться ко мне… Россия: Я поднимаюсь, приходиться отпустить его бедро, чтобы опереться о диван за спиной, но вторая рука все так же ласкает его член. И когда он прижимается ко мне, я шепчу прямо в маленькое ушко: — Давай же, кончи для меня, мой хороший, — прижимаю ладонью его член к своему животу, так что теперь прикаждом движении юноши его член трется об кожу. Америка: Я прижимаюсь к нему, обвиваю руками его плечи, утыкаюсь носом в его шею, так мне удобнее двигаться еще быстрее. Мой член трется об его кожу и меня совсем скоро накрывает волной оргазма, я кончаю на него, в его руку, на его живот, мои пальцы впиваться в его плечи оставляя красные следы от ногтей. Кончая, я все еще двигаюсь на нем, заставляя его испытывать еще большее блаженство, когда внутри меня все пульсирует, я сжимаю его попкой еще сильнее… наконец я просто останавливаюсь продолжая держать его в объятьях… Россия: Теплые струйки брызжут на мой живот. Я судорожно выдыхаю… Но мое желание пока что еще не удовлетворено. А он замирает на мне, прижимаясь всем телом. Я почти готов попросить… почти готов… Америка: Через некоторое время, когда я немного пришел в себя, я начинаю слезать с него. Он еще не кончил, я начинаю гладить его стоячий пенис и вдруг предлагаю ему: — Хочешь, чтобы я сделал то же для тебя? Хочешь, чтобы я вошел в тебя? — я спрашиваю, но вовсе не надеюсь на положительный ответ, сам уже готовлюсь удовлетворить его ртом… Россия: Я растерянно моргаю, глядя на него. Его предложение так неожиданно. Я чувствую, что заливаюсь краской. Я не знаю, что ответить. Потому что в этом я еще девственник. Америка: Он не говорит «да», но он и «нет» не говорит. Я вижу, как он покраснел, неужели это я его так смутиться заставил… Боже, я сейчас опять кончу… Я решаю все взять в свои руки, оттолкнет так оттолкнет… Кладу его обратно на диван — на спину, раздвигаю ноги, запихиваю в рот два пальца начинаю смачивать слюной, обсасываю, смотрю как он на это отреагирует. Россия: Этот жест так эротичен, я чувствую прилив желания… Конечно, я понимаю, что он означает. Я не уверен в себе, не уверен, что хочу этого, но пока не спешу отказываться. Наоборот, я беру его за запястье, заставляю вынуть пальцы изо рта и тяну к себе. Он чуть подается — и я захватываю эти пальцы своими губами, слизывая с них его слюну. Америка: Как же он обсасывает мои пальцы, смотрю ему прямо в глаза, представляю вместо пальцев свой… выдергиваю их у него изо рта, чтобы не кончить раньше, чем успею начать… Я хочу войти в него… Как же я этого хочу… Подставляю свои смоченные его и моей слюной пальцы к его коричневой дырочке, чуть надавливаю, но не проникаю, мой взгляд опять устремляется на него. — Можно? — мой голос охрип от желания. Россия: Его пальцы прикасаются ко мне. Там меня еще никто не касался. Я прислушиваюсь к себе, пытаясь понять свои ощущения. Немного… не страха, но чего–то похожего. Немного любопытства… Но это прикосновение приятно. Его глаза неотступно следят за мной. Его низкий, охрипший голос заставляет меня вздрогнуть… Я прикрываю глаза, и выдыхаю: — Да… Америка: Он сказал «да». Как я хотел это услышать, как же я этого ждал, казалось, целую вечность… Я жил для того, чтобы услышать это «да»… Начинаю легонечко проталкивать средний пальчик в его пещерку, его мышцы расходятся под моим напором. Удивительно, какой он тугой. — У тебя здесь еще никого не было? — я это чувствую, но все равно хочу услышать, опять это «да»… Россия: Его палец входит в меня. Я ощущаю легкий дискомфорт, но в целом это приятно. И тут он задает мне вопрос… Сколько раз я сам задавал подобный вопрос? Мои щеки опять заливает румянец. Я не могу смотреть на него, закрываю глаза окончательно и почти неслышно шепчу одно–единственное слово: — Да… Америка: «Да, да, да…» — его голос звучит у меня в голове… Пальчик вошел полностью, я осторожно начинаю двигать им взад–вперед. Когда почувствовал что он уже проходит спокойно, то добавляю второй, но перед этим опять вынув и облизав. Шевелю там уже двумя, ищу ту самую точку, которая вызывала у меня дикое блаженство. Глаза не отрываю от его лица, он зажмурился… Россия: Я чувствую, как его пальцы проникают в меня. Чувствую, как мое тело открывается, принимает их. Потом он начинает искать… — А–а–ах! — вскрикиваю я, когда он находит это место. Невероятное ощущение, разряд молнии, разливающийся по телу острым наслаждением. Я хочу еще раз испытать это. Двигаю бедрами, чтобы его пальцы вновь вошли и задели это место. Еще… я хочу еще… Америка: Он начинает двигаться, отвечая на мои ласки у него внутри, я не заставляю его ждать, продолжаю касаться там, поглаживаю, надавливаю… Пока он в таком состоянии, извивается от наслаждения, я в вталкиваю свой третий пальчик… и уже всеми тремя начинаю разрабатывать его девственную дырочку… Россия: Когда он вводит третий палец, я опять чувсвую дискомфорт. Но он продолжает задевать это место, волны наслаждения расходятся по телу. Через несколько мгновений я уже не чувствую ничего, кроме этого наслаждения. С каждым движением руки Америку с моих губ слетает слабый стон. Америка: Мне показалось что я достаточно потрудился над ним… Мне самому уже не терпелось, мой член горел от желания, я вынул пальцы, дырочка тут же начала сжиматься. — Ты готов? — спрашиваю, беру его под коленки, подтягиваю к себе, рукой направляю свой член в него… Россия: Я почти готов закричать, когда он убирает пальцы. Чувствую. как он притягивает меня к себе. Чувствую прикосновение головки к моему анусу. И опять он задает мой вопрос. Сколько же я могу краснеть? На этот раз ничего не говорю, просто двигаю бедрами, насаживаясь на него, поражаясь. как легко он скользит в меня. Америка: Он не ответил на мой вопрос, но за него сказало его тело, его желание, он подался ко мне сам, насаживаясь на меня. Я смотрел вниз, как моя головка исчезает в его глубине… Какое же это все–таки зрелище… Продолжаю протискиваться в него, захожу до самого основания, мои яички уже касаются его попки, я замираю… Устраиваюсь поудобнее, кладу его, как мне надо: одну ногу подтягиваю к его груди, другую кладу себе на плечо, свободной рукой берусь за его член, одновременно начиная движения вверх–вниз, и бедрами вперед–назад… Россия: Он по–хозяйски укладывает меня, это сейчас тоже возбуждает. Я подчиняюсь всем его требованиям, ложусь так, как ему удобно. За что тут же оказываюсь вознагражден ладонью, ласкающей мой член. От двойного удовольствия у меня темнеет в глазах. Я судорожно двигаю бедрами навстречу его члену, вторгающемуся в меня, навстречу его руке. Мне не очень удобно двигаться в таком положении, но я не могу остановиться. Я чувствую, что уже скоро… совсем скоро кончу. Америка: Я чувствую, как ко мне уже подкатывает, и начинаю вбиваться в него резче, жестче, быстрее… его тело двигается в такт моим толчкам… толчок, еще один, я крепче сжимаю его член, лаская по всей длине. — Россия… я уже… Россия: Он движется жестче, но мне сейчас это и нужно. Несколько сильных движений рукой… — АМЕРИКА! — кричу я, извергаясь в его руку, судорожно выгибаясь всем телом. В глазах темнеет… Америка: Я чувствую, как его член начал пульсировать у меня в руке, как он начал выплескиваться на нее, еще толчок — и я догоняю его, кончая внутрь, замираю… Вижу он совсем не шевелится, к груди начало подкатывать беспокойство. — Россия… — я позвал, но ответа не последовало. — Россия? — я уже начал впадать в панику, выскользнул и навис над ним. — Россия? — вглядываюсь, беру в ладони его лицо, на глазах выступают слезы, — Россия, что с тобой? — трясу его… Россия: Медленно возвращаюсь в реальность. Открываю глаза и вижу прямо над собой взволнованное лицо юноши. Он трясет меня, и я хватаю его за плечо, чтобы прекратить это. — Не тряси… — голоса пока хватает только на шепот, но и это действует. Он облегченно вздыхает, отпускает меня и ложится рядом. И тогда я спрашиваю. — Что случилось? Америка: — Спрашиваешь, что случилось… да ты чуть до инфаркта меня не довел, — я прижался к нему, улыбаюсь ему в плечо… Мое волнение отступило на задний план, дав место любопытству. — Тебе понравилось?.. — как–то робко спросил я… Россия: У меня совсем нет сил. До меня постепенно доходит, что я просто потерял сознания от оргазма. — Это было невероятно, — честно отвечаю юноше, закрывая глаза. — Понравилось — не то слово. Америка: Я, удовлетворенный его ответом, ложусь на него полностью, кладу голову на грудь, и тоже прикрываю глаза. — Правда–правда понравилось? — я, как ребенок, ждущий похвалы. Россия: Он так набивается на комплимент, что мне хочется подразнить его, но я удерживаюсь. Я лениво перебираю его волосы и отвечаю искренне и вполне серьезно: — Я же сознание от удовольствия потерял. Со мной никогда такого не было. Америка: Это признание опять вызывает во мне бурю эмоций, я так счастлив сейчас, в эти минуты, когда вот так лежу на нем и мои проблемы где–то далеко, — Мы опять не работаем. Ты ведь говорил, что не заводишь интрижек на работе… так получается, я твоя интрижка? — я целую его в грудь, потом поднимаю на него свои глазки, моргаю часто–часто… Россия: Он делает невинное лицо и часто–часто моргает. Я не могу не улыбнуться ему, но отвечаю серьезно: — Ты не интрижка. Я понятия не имею, что ты, но не интрижка — это точно. Ты — что–то очень серьезное. От тебя у меня крышу сносит в секунду… Америка: Я так хотел чтобы он это сказал, просто мечтал. — У меня от тебя тоже сносит… — я подтягиваюсь к его лицу, к его губам, целую подбородок, а потом и сами губки, кусаю нижнюю оттягиваю на себя, потом опять целую, залезаю в его рот шаловливым язычком, облизываю там все: его язык, небо, щеки… — Нам нужно вставать, у тебя встречи, помнишь? — деловито начинаю я, пытаясь подняться, — Мы же не хотим, чтобы ты из–за меня потерял важных клиентов? Россия: Я не устаю замечать, каким разным он может быть. Вот только что на мне лежал мальчишка, который как–то по–детски и очень мило напрашивался на похвалу. Через секунду его сменил безумно волнующий любовник, от поцелуя которого у меня прото кружится голова. И вот уже он мой секретарь. — Не помню, конечно, — потягиваюсь я всем телом, ощущая непривычную легкость в нем. Чувствую, как по ягодицам стекает на диван теплая струйка. — Хорошо, что диван кожаный… Мне срочно нужно в душ, я весь в тебе… Америка: Я тихонько смеюсь, — Поедешь домой? — я полностью слезаю с него, принимаюсь искать свою одежду. О! Да она выглядит еще хуже чем вчера, бедный Колинский костюм, на него столько бед свалилось, я начинаю улыбаться, скептически оглядываю рубашку. — Ну вот, придется пуговицы пришивать, — себе под нос. — У тебя есть здесь иголка с нитками? — обращаюсь уже к России. Россия: Я встаю с дивана, скептически осматриваю свою одежду. — Нет, — подхожу к столу и нажимаю несколько кнопок. В стене открывается незаметная глазу дверь, открывая небольшое помещение. — Я последовал примеру отца и оборудовал душ прямо тут, — направляюсь туда, делаю Америке приглашающий жест. — А еще у меня тут есть несколько запасных костюмов. Подбери себе что–нибудь. Твой костюм совсем измят, про судьбу рубашки вообще промолчим. А я хотел бы, чтобы ты сопровождал меня на этой встрече и внимательно слушал мой разговор с клиентом. И все запоминал. Америка: — Боюсь, твои костюмы мне будут великоваты, — я удивлен, насколько он предусмотрителен. И душ значит есть, очень интересно, зачем ему здесь душ? Но я следую за ним, догоняю. — И часто ты принимаешь тут душ? — задаю ему вопрос, но подразумеваю конечно же «И часто ты тут принимаешь душ после секса?»… Кажется, я уже ревную… Россия: — Редко, — спокойно отвечаю я. Сейчас я могу прочитать невысказанный вопрос между слов. И опять удерживаюсь от соблазна поддразнить. — Но после секса — в первый раз. Так же, как и сексом в собственном кабинете до твоего появления мне и в голову не приходило заняться. Америка: Стою под душем рядом с ним, прижимаюсь к его широкой груди, по нашим телам стекает теплая вода… Хотя мне сейчас и холодная не помешала бы, потому как чувствую, что мое возбуждение, от прикосновения к его коже, опять нарастает… Боже… я веду себя как ненасытное животное, совершенно не контролирую свое тело и мой член опять стоит, как кол… Я незаметно для Рэндома тянусь к нему и крепко с силой сжимаю, чтобы болью унять свое возбуждение… Не можем же мы целый день только и делать, что заниматься сексом, удовлетворяя мою животную страсть, мне и о нем не помешает подумать, я вижу он устал, а еще ему поработать нужно… Россия: Я чувствую его возбуждение кожей. От него тянет жаром, и дурманящий запах его желания кружит мне голову. Я смотрю на него из–под полуопущенных ресниц и ловлю жесткое, почти грубое движение. — Не мучай себя, — прикасаюсь пальцами к его крепко сжатой руке. Второй рукой заставляю его опереться спиной о стену и опускаюсь перед ним на колени. Дразнящим движением облизываю верхнюю губу и смотрю на него снизу вверх. Мне безумно нравится знать, что я так его возбуждаю. Америка: Я разжимаю ладонь, отпускаю свой член на свободу, он передо мной на коленях, я смотрю, как он облизывает губы… представляю как они сейчас будут ласкать меня… — Не стоит, мне нужна лишь холодная вода, — я пытаюсь воззвать к своему и его разуму, — если мы продолжим, то наверняка опоздаем, — а сам уже вовсю тыкаюсь ему в рот членом, трусь об него яичками, мои ноги подгибаются, и я немного сползаю по стене, но все же пытаюсь устоять… Россия: Он пытается быть благоразумным, но тело сильнее него. Я схожу с ума от одной мысли о том, что он так хочет меня, когда его бедра дергаются мне навстречу. Подхватываю его руками под ягодицы, не позволяя опуститься на пол, и сильно сжимаю член губами, начинаю равномерное движение головой. Америка: Стон сорвался у меня с губ когда наконец он перешел к активным действиям, — Да, да, сильнее… сжимай его сильнее, — стонал я. — Еще, да вот так вот, — я не перестаю качать бедрами, пытаясь протиснуться глубже в его горло, моя рука обхватывает его затылок, направляя его голову так, как мне нужно. — Да, да, да, — я толкаюсь в последний раз и выплескиваю в него мой сок, выгибаюсь дугой, мой затылок с силой трется о кафельную стену, волна оргазма накрывает меня с головой и уносит… уносит… уносит… я не в силах больше стоять упираюсь руками в его плечи… Россия: Кто бы мог подумать, что я буду делать кому–то минет и получать от этого такое удовольствие? Я глотаю его семя, вновь ощущая на губах привкус миндаля. Встаю, все еще придерживая его, притягиваю к себе и целую в губы, разделяя с ним его вкус. — Ты сумасшедший, бесстыжий, желанный, вкусный мальчишка, — ласково шепчу ему в ушко Америка: Отвечаю на его поцелуй… на его губах вкус моей спермы и его собственный вкус… — Бесстыжий, сумасшедший… таким меня делаешь ты, — я опять припадаю к его губам, но вовремя беру себя в руки, — Россия ты не забыл о работе? — напоминаю ему, обмываю нас водой и выхожу из–под душа тяну его за собой. — Пошли уже… пора. Россия: — Идем, — послушно выхожу я, вытираюсь насухо большим полотенцем, подхожу к шкафу. Там столько одежды, что можно принарядить десяток человек. Я выбираю белую рубашку и черный классический костюм для себя. — Иди сюда, приглашаю уже сухого Америку. Думаю, мы подберем что–нибудь для тебя. А потом все же заедем в ателье, ты обещал позволить заказать для тебя костюмы. И я думаю, что должен купить тебе рубашку взамен той, которую испортил… Америка: Я подхожу к нему, обнимаю сзади. — Я же говорю, что твои костюмы мне будут велики, давай я просто возьму рубашку, а костюм свой одену, под ним не будет видно, что она мне не по размеру, — моя длинная все еще мокрая челка лезет мне в глаза и я ее безуспешно пытаюсь ее сдуть. — Рубашка, ну что ты, ты ничего не испортил, просто пуговицы поотлетали, их только пришить. Так что не надо ничего покупать, — успокаиваю я его. — А костюм, конечно, если ты настаиваешь, но ты потом вычтешь его стоимость из моей зарплаты, — я даже кивнул своим словам… Россия: — Ты просто пока не присматривался к своей рубашке, — улыбаюсь я чуть виновато. — Я немного порвал ворот и несколько пуговиц оторвались «с мясом»… Так что позволь мне подобрать тебе новую. И не переживай, я думаю, тут найдется кое–что для тебя. С этими словами вынимаю из шкафа легкую рубашку с короткими рукавами реглан. — Вот, при таком покрое не будет видно, что она великовата, и рукав будет смотреться нормально. Америка: — Угу, — я нехотя, но принимаю его доводы насчет покупки рубашки. — Давай примерю, — я беру у него из рук рубашку и накидываю на себя. — Ну как? — смотрю на его реакцию, она вроде, насколько я могу судить, действительно на мне хорошо сидит… я смотрю вниз, она чуть закрывает мои бедра, однако пенис виден из под нее… — Отлично, — не дожидаюсь его ответа киваю сам себе… — Ты себе выбрал? Идем? Россия: — Прямо так, — я начинаю хихикать, глядя на него. — А брюки теперь стали излишеством? Перебираю несколько пар штанов. Вдруг нахожу свои кожаные брюки. Блин, как они–то сюда попали? Я же носил их… очень давно. Приподнимаю брюки и прикидываю на Америку. Кажется, ему они будут впору. Америка: Мы прошли на верхний этаж, там нас уже оказывается ждали, двое мужчин: один постарше, лет сорока с хвостиком, другой моложе, лет, на первый взгляд, как и мне… Но нет, он старше… Кстати, я отметил, они были оба в деловых костюмах, но без галстуков как и Россия. Я высвободил руку из его, мы подошли к столу, идя рядом… Они тепло нас поприветствовали, я тоже улыбнулся и пожал им обоим руки… Тот мужчина постарше очень даже симпатичный, он задержал мою ладонь на пару мгновений дольше, чем этого обычно требует этикет… Но я как бы этого не заметил, приветливо улыбнувшись еще раз присел за стол… Россия: Торн вовремя отпустил руку Америки. Еще бы чуть–чуть… Я внимателен как никогда, поэтому отмечаю легкую гримаску отвращения, проскользнувшую на лице его спутника. Мальчик чуть старше Америки. Тоже секретарь. Интересно, почему он так реагирует? Ревнует? Или просто натурал, но знает о предпочтениях шефа? Я с непроницаемым лицом сажусь за столик и начинаю разговор о деле. Пока мы еще не выпили, пока Торн не увлекся воспоминаниями… Америка: Я внимательно слежу за их разговором, все чаще и чаще замечая на себе взгляд мистера Торна, но я только приветливо ему улыбаюсь, когда мы встречаемся глазами. Сейчас он мне представлялся скользким типом, интересно, неужели Россия этого не замечает. — Россия, мой мальчик, а ты все хорошеешь с каждой нашей встречей, — заявил он перебивая речь России, — Не будь так официален, может представишь нас сначала, — он многозначительно посмотрел на меня, я опять мило улыбнулся… Россия: — Мой секретарь, Американская Республика, — я надеюсь, Торн слышит лед в моем голосе. Его взгляды на Америку не ускользают от моего внимания. А мальчик, глупый, ему улыбается. Будто поощряет… Или и в самом деле поощряет? Дразнит его или меня? — Тогда и ты представь нас, — сам кидаю взгляд на его спутника, который все это время сидит тихо, как мышь. Америка: — Это, Майкл… Майкл Йорк, он тоже мой секретарь, — представил Торн юношу, указав на него рукой… Мальчик вроде какой–то стеснительный… Или мне кажется, но тоже очень симпатичный, я мимолетно бросил на него свой взгляд, улыбнулся и перевел глаза на Россия, он был чернее тучи… — А у тебя неплохой вкус, мой мальчик, — он кивнул головой в сторону меня, опять одарив меня тем странным взглядом… и почему он постоянно называет его «мой мальчик»? Мне так и хочется на это крикнуть «нет, он мой мальчик»! Россия: Нужно срочно закончить с делами, пока это еще возможно. Потому что Торн раздражает меня все сильнее. Похоже, его секретарь тоже волнуется. Интересно, Торн уже получил его? Мальчик ведь очень привлекательный — тонкий, гибкий, миндалевидные золотистые глаза, мягкая волна золотистых волос. Впрочем, Торн всегда окружал себя красивыми мужчинами. Америка: Проводив взгляд России, я увидел, что он все рассматривает этого юношу… Какого черта он на него так пялится, неужели нашел в нем что–то интересное? А Торн все продолжал раздевать меня глазами, я прямо чувствую как его взгляд скользит по мне оценивающе… — И вам нравиться работа? — внезапно Торн обратился ко мне с вопросом, а я думал, мы будем говорить о делах… — Да очень, — коротко ответил я на его вопрос, опять улыбаясь ему, делаю вид что заинтересован ими… при этом кошусь на России, так и хочется ему крикнуть: «Не смотри так, просверлишь в мальчике дырку!» Россия: — А вам, Майкл, как работается с Торном? — мне и вправду интересно, как ему с этим придурком, который готов трахнуть все, что в брюках, симпатичное и моложе его. Торн раздражен, видно, его секретарь пока ему не дал. И Америка какой–то странный. Америка: Мне здесь не нравиться… хочу домой… — Не хотите ли потанцевать? — я сначала не понял, к кому обращен вопрос, но, повернувшись к Торну, увидел, что ко мне… Я перевел глаза на Россию… по–моему, он так мило общается с этим мальчиком, а не оставить ли нам их наедине?.. Я злился и ревновал… Хочу, чтобы он тоже это испытал… Чертов пацан, не смотри так на него… Я перевел испытывающий взгляд России, как бы спрашивая: «Ну что, нравится мальчик? Посимпатичнее меня будет?» Россия: Мне все это не нравится, я готов уже плюнуть на сделку. Увести Америку отсюда, из–под бесцеремонных взглядов Торна. Пусть своего секретаря соблазняет, нечего чужих глазами раздевать. Дернул же меня черт одеть мальчика так сексуально! Я сжал зубы, чтобы не выругаться, когда Торн позвал Америку танцевать. Сукин сын, да как он смеет дразнить меня? И Америка не отказывает, молча смотрит на меня шалыми и злыми глазами. Не могу понять его, что не так? Америка: Кажется в глазах России я уловил удивление, неужели удивлен тем, что я еще сижу, а не бегу танцевать с его обожаемым партнером… Черт, и для этого он меня сюда притащил… Ну ладненько, не разочарую его… Я резко встаю, чтобы не дать Россие возможности опомниться, приглашаю Торна жестом идти за мной… Ну и выражение на его лице промелькнуло… Кот, наконец дорвавшийся до сметаны. Я подавил в себе рвотный порыв. «Скользкий тип», — в который раз подумал я… Мы спустились вниз. Музыка была быстрой, поэтому я встал в полуметре от Торна и стал двигаться в такт, а он все время так и норовил подойти ко мне ближе, то руки коснется, то ноги. Я, как бы не замечая этого, продолжаю ему улыбаться, но отодвинуться пытаюсь подальше… Россия: Он все же сделал это! Америка пошел танцевать с Торном… Дразнит меня? Проверяет, буду ли ревновать? Бедный секретарь Торна то краснеет, то бледнеет. Он явно не был готов к тому, что деловая встреча, пусть и в непринужденной обстановке, перерастет в такое… Я вопросительно смотрю на него: — Пойдем и мы потанцуем? Он сначала удивляется, потом на его лице появляется понимание. «Это из–за вашего секретаря?» — тихо ответил он, принимая мою руку. Мы тоже спускаемся вниз. Майкл отлично двигается. Нам нет нужды приближаться друг к другу, единственный контакт между нами — зрительный, но сразу видно, что мы танцуем вдвоем, так четко он подхватывает и продолжает каждое мое движение. Я принципиально не смотрю на Америку... Америка: Я видел как и Россия и этот жалкий секретаришка, спустились следом за нами… Ну потанцуй, ты ведь этого хотел… я даже не буду вам мешать. И я демонстративно отвернулся от этой сладкой парочки… Торн все же заметил, конечно, как я пытаюсь все время от него отойти — Чего ты так зажимаешься, мальчик? — ну вот теперь он меня и мальчиком называет, осталось добавить только «мой». Тут как назло заиграла медленная музыка и он бесцеремонно схватил меня за талию и притянул к себе, то и дело пытался протолкнуть свою ногу между моих ног… Я выставил руки вперед, упираясь в его грудь, пытаясь хоть как–то оттолкнуть… Намекаю всем своим видом, что такой контакт для меня нежелателен… Он явно наслаждался всем происходящим: — Ну, не сопротивляйся, не строй из себя целку, я сразу понял, что ты спишь с Россией… — Отвали ублюдок, — шепнул я и попытался вырваться, но он не только не отстранился, а и еще крепче прижал меня к себе, наконец протиснувшись у меня между ног. Россия: Когда заиграла медленная мелодия, Майкла утащила танцевать какая–то девчонка. Да я и не возражал. Потому что увидел, как Торн бесцеремонно сгреб Америку в охапку. Вначале я думал не вмешиваться. В конце концов, мальчишка сам напрашивался. Но Торн был все настойчивее, а на лице моего ангела отразилось такое отвращение и что–то похожее на страх, что дальше бездествовать я не мог. Я оказался за спиной клиента как раз вовремя, для того, чтобы услышать его фразу. Я был в ярости. Он посягает на мое?! — Отвали от Америки, — зажимаю двумя пальцами чувствительные точки на его шее так, что он едва может вздохнуть. Спасибо отцу, который заставил меня взять несколько уроков у одного из своих китайских друзей. Такое прикосновение гарантирует, что к вашим словам прислушаются. К тому же это больно. Если я сожму сильнее — Торн потеряет сознание. Америка: Я уже было готов закричать, как вдруг рядом оказался Россия, Торн наконец отпустил меня… Проклятье, неужели у меня на лбу написано, что я сплю с шефом? Я что, похож на дешевую шлюху, которую каждый, кому не лень, тискает по углам? Мне стало до слез обидно, и как только я получил свободу, сразу же ринулся вон из клуба, не хочу никого видеть, Россию тоже… Россия: Америка так неожиданно рванулся к выходу, что я потерял несколько мгновений. К нам подскочил секретарь Торна. Я отшвырнул несостоявшегося клиента и бросился за мальчиком, пока он не попал в беду. В его–то одежде. Такой молодой и сексуальный, в этом районе. Без спутника. Америка: Я вышел из клуба, яркий свет ударил мене в глаза, я зажмурился, привыкая к нему. Пока я стоял, меня несколько раз окликнули, типа «какая красивая телочка» или «не хочешь к нам присоединиться, милашка»… Я окончательно разревелся и побежал, сам не знаю куда, но лишь бы подальше отсюда. Района я, конечно, не знал, но найти ближайшую остановку, думаю, мне труда особого не составит… Россия: Мальчика не было видно, но пара пинков хлыщам, ошивавшимся возле входа (ну, не считая рабитого носа придурка, который решил заржать в ответ на мой вопрос) — и мне указали, куда направился Америка. Оставалось только чертыхнуться и перейти на бег. Пока на мальчика не напали… Если с ним что–то случится… Сердце чуть не выскочило из груди при одной мысли об этом, в голову плеснуло холодной злостью. Я должен найти его поскорее… Америка: Бежал недолго, я наконец пришел в себя и остановился, где же я? Ну блин, здесь, кажется, людей и нет, старался вроде идти за скоплением народа, а сам оказался почти в пустыне… Я начал озираться по сторонам, пытаюсь разглядеть хоть одну живую душу, но тщетно… Решил идти дальше, стоять все равно не было смысла… Вот же как оно обернулось: наш ужин, вроде, начинался неплохо; и чего я потащился с этим Торном, ну и пускай бы Россия разглядывал этого мальчишку, все равно я бы своей ревностью ничего бы не решил, если бы он вдруг удумал с этим мальчиком… Мысль о том, что кто–то, кроме меня, будет трогать Россию везде, вызвала у меня новый поток негодования и слез… Россия: Я увидел бледный отсвет одинокого фонаря на платиновых волосах впереди. Он. Один… Никуда не влип, слава Богу… Вздрагивающие опущенные плечи… Он плачет? — Америка… — мгновенно оказываюсь рядом, захватывая в плен рук, чтобы не сбежал. Целую куда попало, шепчу нежно и виновато, — мальчик мой, не убегай… пожалуйста… не убегай от меня… Америка: — Что? — я сначала не понял, кто меня схватил, напрягся, но почувствовав родные руки немного расслабился. — Россия, я сорвал твою сделку, прости… это непрофессионално, я знаю, — в ответ обнимаю его и прячу зареванное лицо у него на груди. — Какой же я секретарь после этого? — я боялся, что он не простит мой глупый поступок… Россия: — Плевать на сделку, — шепчу ласково в маленькое ушко, — этот ублюдок мне не нужен… Прости, что я приволок тебя туда, не остановил Торна… Идем отсюда… Идем… Я отвезу тебя домой… Я потихоньку подталкиваю его в сторону клуба, где осталась машина. Америка: Я молча поплелся к машине, уже в ней стал извиняться крепко прижавшись к России: — Прости, я не должен был с ним танцевать, Россия, ты действительно не злишься? Он был нужным клиентом, — я попытался заглянуть в глаза России, чтобы попробовать прочесть в них, о чем он думает… Россия: Я гладил Америку по плечу, слушая его сбивчивые извинения. Я был рад, что он не убежал, не попал в неприятности, не отказался вернуться со мной. И еще чувствовал свою вину… — Я тоже виноват, малыш, — прошептал я, с нежностью глядя ему в глаза. — Мне следовало остановить Торна сразу же, как только он протянул к тебе свои лапы… Я просто ревновал, а ты словно дразнил меня… Прости, Америка, это я должен был позаботиться о тебе… Америка: — Да, но ты слишком был занят разглядыванием того мальчишки, — я резко отстранился от него и стал смотреть в окно… мне правда не понравилось, как он на него глазел с неприкрытым любопытством, а потом еще и потащил его танцевать… Россия: — Секретаря Торна? — я сильно прижал его к себе, не позволяя отстраниться, заставил повернуться к себе. — Я тебя ревновал, глупый… А потом ты согласился танцевать с Торном, хотя видел, что он раздевает тебя глазами… И я хотел заставить тебя ревновать тоже… Америка: Я решил пообижаться еще немного, для порядку. — Разве ты не для этого меня туда притащил, вырядил в это… — я показал на кожаные штаны, — Ну, что бы я поразвлекал твоих партнеров, а? — я посмотрел на него обиженными глазами. — Пусти… — дернулся в сторону… Россия: Я не позволил ему вырваться, прижал сильнее. — Не для этого, — спокойно сказал я, поглаживая пальцами его подбородок. — Я взял тебя потому, что хотел, чтобы ты еще немного побыл со мной… Я не думал, что Торн позволит себе перейти границу. Америка: — Я тебе не верю, пусти же, — я сейчас подумал о своей работе, и как я в таком настроении попрусь туда сейчас. — Пусти, вон мой дом… Остановите здесь, — последнее я сказал шоферу и потянулся к ручке… — Ну пусти же, я опоздаю, Россия, пусти… Россия: — Не пущу, — я крепко обхватил его за талию обеими руками, сам не зная, почему так упорствую. — Я не отпущу тебя… Не могу… — я покачал головой, словно подтверждая свои слова. Я сам не мог бы объяснить, почему поступаю так. Но сейчас я хотел, чтобы он оставался со мной, и у меня хватало сил, чтобы удерживать его. Америка: — Россия, не будь эгоистом, — начал я серьезно, — мне нужно переодеться и идти на работу, — я снова попытался вырваться, но он держал крепко, прям как Торн… — Россия, — в моих глазах опять появились слезы, от собственного бессилия перед кем–либо, кто захочет, тот берет, а на мои чувства как бы плевать… ему неужели тоже? Россия: — Прости, — я разжал руки, увидев в его глазах слезы. — Прости, я так хочу, чтобы ты остался… Но я не буду принуждать тебя… Иди, куда тебе надо… Только возвращайся. Ладно? Америка: — Ладно, — я улыбнулся ему и стер предательски скатившуюся слезинку. — Увидимся завтра, — я поцеловал его в щеку в знак благодарности, ведь мне действительно надо идти, времени хватит только на то, чтобы переодеться, даже перекусить не удастся, хотя так хочется, я сегодня ел только утром, а в клубе еще и коктейль попробовал, на голодный–то желудок… и сейчас голова у меня немного кружилась… Россия: Я с сожалением отпустил его. Как бы мне хотелось послать к черту его работу, увезти его к себе… Но он ни за что не согласился бы на это, он такой гордый… Америка выскочил из машины, почти бегом направился к дому. Я смотрел ему вслед. Америка: Сегодня я был вялым, постоянно клевал носом, голова разболелась к тому же… Начальник, сволочь, еще и погонял меня, как мула, он как будто специально считал, сколько и чего я выгрузил, в конце концов я запнулся о какой–то камень и рухнул прямо с грузом на землю… — Ай! — упал я на спину, больно ударился головой о землю, еще и груз сверху меня придавил. Черт, там было молоко, и оно сейчас стекало по моей одежде… — Ты чего делаешь, придурок! Под ноги смотреть надо! — орал на меня начальник, но я был как будто во сне и слышал его откуда–то издалека, в ушах звон, пред глазами все расплывается… Россия: Я вернулся домой. Бесцельно слонялся по пустой квартире. Я уже несколько лет жил один, но сегодня мое одиночество было особенно острым, потому что я знал, кто мог бы его разрушить. Америка… Я не мог не думать о нем. За какие–то пару дней он стал частью моей жизни. И очень важной, как оказалось… Более важной, чем все остальное, если честно. Вдруг зазвонил телефон. Я удивился: обчно, в такое время меня уже не беспокоят. С легкой тревогой беру трубку: — Российская Федерация. Слушаю вас… Америка: Я слышал, как возле меня начали суетиться, куда–то тащат, кажется они вызывают мне скорую, по тому как они кому–то начали описывали мое состояние… Я зажмурился от боли, когда меня потревожили, я весь мокрый от пролившегося молока, ай… моя спина… Россия: Я почти ничего не понял, кроме того, что Америке стало плохо. — Я сейчас приеду за ним, — бросаю в трубку, быстро одеваюсь. По указанному адресу я добрался за несколько минут. Америка лежит на каком–то диванчике, мокрый, несчастный… От сострадания у меня сжимается сердце. — Мальчик мой, — присаживаюсь возле него, — я тут… Америка: — Россия? — я видел его сквозь пелену в своих глазах, — Что–то мне нехорошо, отвези меня домой, скажи начальнику, что деньги за молоко я с зарплаты верну… — я начал терять сознание, в глазах уже окончательно потемнело… Россия: Я велел прислать счет за молоко на мое имя, подхватил юношу на руки и отнес в машину. Он просил отвезти его домой… Но не сказал к кому. Я чуть улыбнулся, сворачивая в сторону своего дома. Мальчик так и не приходил в себя. Я занес его в квартиру, уложил на диван в гостиной. Нашел нашатырный спирт, приоткрыл пузырек и помахал перед носом Америка. — Давай же, мальчик, очнись… Америка: — Ммм… — я качнул головой в сторону от резкого запаха, тут же все мое тело пронзила боль. — Не надо, — я не понимал, где нахожусь, глаза не открывались, я потянулся к голове, она была мокрая, кажется в молоке или крови, я не видел. Но жутко болела, кажется, по ней часа два долбили отбойным молотком… Я опять застонал, укладываясь обратно… Россия: Он пришел в себя, но глаз так и не открыл. На лице отразилась боль от резкого движения. Мое сердце тут же отзвалось на нее острым уколом. — Тссс, Америка, не дергайся, — прошептал я, ласково прикасаясь к его лбу. Черт, он весть в этом дурацком молоке. — Сейчас я дам тебе таблетку, выпей ее. А потом я отнесу тебя в душ. Америка: Мое сознание ко мне окончательно вернулось, я чувствовал, как заботливые руки поднимают меня, несут, омывают теплой водой, голова, как каменная, но пошевелится я был в состоянии, немного при этом спина побаливала… — Где я? Россия, ты? Я дома? Россия: — Дома, — я не могу сдержать улыбку, хотя ситуация совсем не располагает к веселью. — У меня. Я же не знаю, где ты живешь… Тут тебе будет удобнее, и я присмотрю за тобой. Пока я мою его и говорю, руки исследуют его тело — я ищу последствия падения. На затылке нащупываю небольшую шишку. Ясно, он же ударился головой. Наверняка, заработал сотрясение. И спину, наверняка ушиб. Пара ссадин на лопатках… Может, вызвать к нему врача? Америка: — Хорошо, — я согласно кивнул, сил спорить сейчас не было. — Что, со мной все в порядке? Кажется, я ударил спину, — шепчу пересохшими губами. — И голова болит, я посплю немного, ладно? Россия: — Поспи, малыш, — я завернул его в полотенце и отнес в свою спальню, уложил на кровать. — Я вызову врача, пусть осмотрит тебя. Я вышел из комнаты и позвонил своему врачу. Извинился за поздний звонок и попросил приехать, пообещав хорошо оплатить визит. Америка: Я как–то неуютно чувствовал себя в его доме, а спальня такая большая, кровать под стать. Я разлепил глаза и осматриваюсь, пока Рэндома нет рядом… Вскоре приехал врач и осмотрел меня, но мне ничего не сказал, только Россие, кажется, пару слов… Россия: Поговорив с врачом, я вошел в спальню. — Привет, малыш, — я присел возле него на кровать, погладил по щеке. — Как самочувствие? Кушать хочешь? Америка: — Вроде, в порядке, — я чуть приподнялся на локтях. — Кушать ужасно хочется, — почему–то при этих словах я покраснел, мне стало не очень удобно, по–моему, я его немного стесняюсь, или себя… Россия: — Что тебе принести на завтрак? — я наслаждаюсь ситуацией, мне нравится видеть его в моей постели, мне нравится заботиться о нем. Америка: — Что хочешь, я съем все, — я гляжу на него. — Чего ты такой довольный? Тебе что, хорошо, когда мне плохо? — шутя спрашиваю… и тяну к нему руки… Россия: — Не так уж тебе и плохо, — улыбаюсь я ему и склоняюсь навстречу его рукам. — Раз уж у тебя хватает сил на упреки. Будешь горячие бутерброды, жульен и сок с круассанами? Америка: — Я буду все, а на десерт тебя съем, — я притягиваю его ближе, — А может, сразу к десерту приступим, — спина начала отдавать болью. — Ай, блин, больно, — я рухнул обратно на мягкую постель… Россия: — Завтрак немного подождет, — Я перевернул его на живот, — и десерт подождет, — я поцеловал его между лопаток, легонько провел костяшками пальцев по позвоночнику. — Расслабься, сейчас я сделаю тебе массаж, и боль пройдет. На тумбочке возле кровати лежит мазь, оставленная врачом. Я выдавил на ладони немного, положил руки на поясницу Америке. Америка: — Ммм… Россия, — простонал я, когда он начал водить руками мне по спине. — Как приятно, когда ты меня касаешься, я больше никому не позволю себя касаться… Россия, — я стонал его имя в подушку, выгибаясь под его умелыми руками, выпячивая попку назад. Как приятно, боли почти нет… — Россия… Россия: Он такой чувствительный. Я же действительно делаю ему массаж… Ммм, а если провести ладонями вот так вдоль позвоночника, сжать в руках упругие ягодицы? «Стоп, Россия, — командую я себе, — мальчику нужен покой». Но его тело, подставлющееся под мои руки, заставляет забыть о благоразумии… Америка: — Ммм… Россия, ниже, — я еще больше выгибаюсь, как было бы здорово почувствовать его руки там… между… какой же он умелый, его руки такие теплые. — Погладь меня… Россия: — Не могу отказать тебе, мой ангел, — я склоняюсь над ним, шепчу это в самое ушко. Руки мягко и сильно гладят его по спине, спускаются ниже. Пальцы словно невзначай скользят в ложбинку между ягодицами, кружат около входа… — Чего ты хочешь еще? Америка: — Ну не мучай меня так… — пытаюсь поймать его пальчик в плен своей попки, крутя ей в разные стороны, — …ты прекрасно знаешь, что я хочу… Россия, мучитель… Россия: — Чего ты хочешь? — я дразню его, не позволяю поймать себя. Пальцы чуть сильнее надавливают, но не проникают в него. Второй рукой пробираюсь под его тело, нащупываю горячий твердый член. — Скажи мне, мой ангел, что мне сделать с тобой? Я готов исполнить его желания, я хочу ласкать его, хочу слышать его стоны. Америка: — Россия… Россия… делай со мной все, что хочешь, — я невольно приподнимаюсь, позволяя его руке проползти к моему желанию. — Только делай… Россия… Ммм… — начинаю покачивать бедрами, толкаюсь в его руку и назад… — Ну где он… — я уже почти встаю на колени… ища его пальцы… Россия: Америка приподнимает бедра, упираясь коленом в кровать. В этой позе столько желания и покорности, что я не могу больше играть, захлебываясь от собственного желания. Позволяю ему поймать мой палец, почти сразу же нахожу маленький бугорок внутри… Америка: — Ах, Россия… — я вздрагиваю при каждом его прикосновении внутри, начинаю интенсивнее двигать бедрами… — Глубже, хочу тебя глубже, — свою руку кладу на его, которая вовсю гладит мой член, и сильнее надавливаю, больше не могу терпеть… Россия: Я добавляю второй палец, легонько покусываю Америка в поясницу. Позволяю его руке указывать мне, как ласкать его. Собственное возбуждение делает брюки мучительно тесными. Я невольно отвечаю легким стоном на каждый его стон. Америка: — Россия, ты тоже хочешь? — я поворачиваюсь, смотрю на него, замечаю его выпирающий бугорок. — Раздевайся, я тебя поласкаю, хочешь? — тянусь к его пиджаку… Россия: Я выскальзываю из одежды, опускаюсь на кровать рядом с юношей. Поворачиваю его спиной к себе, покусывю плечи и шею, пальцы вновь проникают в него, вторая рука ласкает член. — Хочу, — шепчу ему в спину, — хочу тебя… Америка: Я прижимаюсь к его груди спиной, поворачиваю к нему голову, пытаюсь поймать губы, — Да, Россия… — я тоже тебя хочу… хочу, хочу безумно. — Возьми меня сейчас, — я убираю его пальцы из себя, нащупываю рукой его восставший член, пристраиваю его к своей дырочке. — Ну же, Россия, начинай… двигайся… войди туда.. Россия: Я медленно начинаю движение бедрами вперед. Не могу сдержаться и вскрикиваю, ощутив его жар. В нем восхитительно, я замираю на миг, и начинаю обратное движение. Америка: — Умм… Россия, — шепчу, — ты такой большой, я хочу тебя всего, — начинаю насаживаться на него, пытаюсь ускорить его темп, рукой помогая, держусь за кровать и отталкиваюсь на него. — Россия… поцелуй меня… поцелуй, пожалуйста… — наклоняю голову назад… Россия: Ловлю его губы, захватываю их, сталкиваюсь с жадным трепещущим язычком, обвиваю его своим. Тело отзывается на требования Америка, я начинаю двигаться все быстрее, сильно и резко проникая в него. Чуствую, что надолго меня не хватит. Америка: Он стал входить сильнее, и я двигаюсь навстречу ему, мы движемся в едином ритме… его язык бродит у меня во рту, я пытаюсь углубить поцелуй настолько, насколько еще возможно. — Россия, я, кажется, уже, ааа… Россия, только не останавливайся… Россия: Я не смог бы остановиться, даже если бы от этого зависела моя жизнь. Я двигаюсь еще быстрее, почти выходя из юноши и вновь вонзаясь в теплую плоть до самого основания. Рука на члене возлюбленного сжимается сильнее. И оргазм накрывает нас одновременно, я начинаю изливаться в тот же самый момент, как теплые струйки брызгают на мою ладонь. Америка: — Ооо… Россия, как же это прекрасно быть с тобой, — я лежу все в той же позе, член России еще во мне, я чувствую его, как же хорошо. Немного придя в себя, я начинаю опять двигаться, прижимаюсь к нему попкой, чтобы его член не выскользнул из меня. — Я готов повторить… Россия: — Мой маленький ненасытный ангел, — целую я его в плечо. — Мне понадобится небольшая передышка… Если хочешь… — я не договариваю. В голове мечутся сбивчивые мысли: «Я только что чуть не предложил ему трахнуть меня? Рэндом Кейн, ты совсем потерял голову от этого мальчишки? Да! Я без ума от него настолько, что хочу с ним всего, даже отдаваться ему.» Америка: — Россия, что ты… конечно я тебя совсем замучил, — я поворачиваюсь к нему лицом, его член выскальзывает из меня и тут же из моей попки начинает литься его сок… — Что… что, если хочешь? — я легонько коснулся его губ. — Что ты хотел сказать? Россия: Я чувствую, что краснею. Не могу произнести то, в чем только что признался самому себе, но уже хочу этого. Хочу опять ощутиь, как Америка проникает в меня. Почему мне так трудно сказать это вслух? Америка: — Милый, ну что ты… — я чувствую его замешательство, но не могу определить, чем оно вызвано, — Ты не хочешь больше, тогда давай спать, тебе ведь завтра рано на работу, — я начинаю укрывать нас одеялом. — И мне, я поеду с тобой… Россия: Я путаюсь в своих ощущениях. Почему я не могу сказать ему эти слова так же легко, как он говорит мне? Вот сейчас… Я же хочу этого. Но так и не смог признаться. Всего два слова: «Возьми меня»… Америка: Я начинаю засыпать в теплых объятьях России, сквозь дрему приходит мысль, что он так хотел сказать? — Россия, что? — эта мысль меня немного отрезвляет, сон пропал. — Ты как–то изменился… — или мне кажется, он опять от меня далеко… нет опять я начинаю себя накручивать… Россия: — Я хочу… — выдавливаю из себя и опять заливаюсь краской. Ну не привык я к этому. Да мне и в голову раньше не приходило, что я когда–нибудь захочу… — Не важно. Я утыкаюсь лицом в подушку, обзывая себя трусом, но так и не в силах закончить фразу. Америка: — Что ты хочешь? — я пытаюсь поднять его лицо на себя. — Россия? — говорит, что хочет. Хочет, но не говорит чего, неужели ему так трудно признаться в чем–то мне, неужели недоверие тому причина… Я закусываю губу, в горле встает ком… Конечно, кто я для него… так и жду, что вот–вот надоем ему, наскучу… Я придвигаюсь к нему ближе, глубоко вздыхаю и закрываю глаза… Россия: «Догадайся же!», — почти кричу я. Это слабость, я должен заставить себя признаться. Сам. Чуть поворачиваю к нему лицо, не открываю глаз. лицо полыхает. — Я хочу тебя… — с трудом выдавливаю слова, — во мне… Америка: Я слышу его слова, хоть он и почти шепчет их, — Россия, я все время об этом мечтаю, с тех пор, как в первый раз взял тебя, — шепчу ему, наклоняясь над ухом, какой он оказывается стеснительный… Почти силой заставляю его ко мне повернутся. Начинаю свою игру, возбуждая его… сразу берусь за член, массирую, глажу, беру в рот, оттягиваю кожицу, целую красную головку, другой рукой уже лезу под него… Россия: Я не открываю глаз, позволяю ему делать с собой все, что он хочет. Чуть приподнимаюсь, когда его рука пробирается под меня. Мысль о том, что он сейчас сделает возбуждает меня. — Давай же, — нетерпеливо срывается с моих губ, когда он на мгновение замирает. Америка: — Такой нетерпеливый, прямо как я, — его желание перерастает в мое, я поднимаюсь целую его в губы. — Будет исполнено, Россия. Сажусь между его ног, раздвигаю, держа его под коленки, приподнимаю. Пристраиваю к своему члену, который весь уже в смазке, я нетерпелив… не могу больше. — Тебя растянуть? — совсем забыл об этом… Россия: — Нет… скорее… — я сам двигаюсь ему навстречу. Боли почти нет, зато ощущение заполненности непередаваемое, когда он с трудом проникает в меня. — Хорошо… еще… Америка: Я начинаю движение сразу же, как только он сам нетерпеливо насаживается на меня… Я не могу терпеть, так долго… с силой всаживаю в него член, почти не останавливаясь, начинаю движение, короткими, но резкими толчками начинаю трахать его… Россия: Боль растворяется в наслаждении. Я обхватываю его ногами за талию, подталкиваю подгоняю. Черт, как же мне это нравится. — Бери меня… — задыхаюсь я, — сильнее… Америка: Я еще сильнее ускоряю ритм, после такой просьбы… я готов совершить невозможное… быстрее, быстрее, быстрее… — Россия… тебе нравиться? — Боже, если бы я был чуть больше… как бы я хотел. чтобы он почувствовал, то же, что и я, когда он входит в меня своим огромным членом… Я постепенно перехожу на более глубокие толчки… Россия: — Да! — выкрикиваю я, — Да! Ошеломляющее чувство… Сейчас я понимаю, что значит фраза «Я твой». Америка: — Россия, как же хорошо в тебе, — я все продолжаю толкаться в его бархатистую глубину, как там горячо, как хочу быть там еще и еще… — Россия… Боже… Россия… как хорошо… — я запрокидываю голову назад и двигаюсь, двигаюсь, двигаюсь… Россия: — Я твой, — слова сами срываются с губ. После я могу только двигаться навстречу Америке, сдерживать крики, закусывая костяшки пальцев. Америка: Еще несколько толчков, и я начинаю кончать в него, мой член пульсирует в нем, изливаясь, я на пару секунд замираю, потом по новой начинаю вбиваться в него. — Еще… еще… хочу тебя еще… — шепчу себе, спина моя заныла, боль то и дело пронзает мой позвоночник, но я продолжаю с громкими стонами боли и наслаждения скользить в нем… Россия: — Прикоснись ко мне, — прошу я, — ласкай меня… Сейчас мне так легко попросить. Наверное, это потому, что я не могу думать, могу только судорожно двигаться навстречу его толчкам. Теплая сперма заполняет меня, но Америка не отпускает, всего пару мгновений передышки — и он опять продолжает это безумие… Америка: Да, я совсем забыл и о его наслаждении, забочусь только о себе… Кладу его ноги себе на плечи, наклоняюсь к нему всем телом, его ноги начинают сползать мне на сгиб рук… но так даже удобнее… Наращиваю движения, ранее чуть приостановленные из–за смены позиции. Беру его член одной рукой, начинаю ритмично его сжимать возле основания, иду дальше, трогаю головку большим пальцем, поглаживаю ее, размазывая при этом смазку… Как хочу взять его в рот… как хочу всего его… и сам не знаю, чего больше… Россия: Его ласки заставляют меня окончательно потерять голову. Я больше не могу сдерживать себя, вскрикиваю с каждым толчком. Чувствую приближение… — Америка! — выплескиваюсь ему в руку, чувствуя, как все тело сводит судорога наслаждения. В глазах темнеет, как и тогда… Америка: — Боже! — я вскрикиваю, когда его мышцы сильнее обхватили мой член. — Россия… я тоже скоро… Россииия… — я начинаю кончать в него второй раз… кончать в его пульсирующую глубину… — Россия, Россия, ты что опять? — я на миг прекращаю всякое движение, даю ему опомниться… Россия: Постепенно в глазах проясняется, я перехватываю задумчивый взгляд юноши. С улыбкой гляжу на него: — Что ты со мной творишь, мальчишка? Америка: — По–моему, то же, что и ты со мной, — выскальзываю из него и ложусь рядом. — Ты что, опять собрался сознание терять? О, неужели я так хорош? — подлизываюсь к нему, лезу, требую объятий, поцелуев… Россия: Я опять притягиваю его к себе, целую в ладонь его руку, которая ласкаля меня. Она еще слегка влажная, хранит мой вкус и запах. — Ты лучший, — шепчу ему. Америка: — Ты делаешь меня лучше, — спать совсем не хотелось. — Как мы будем на работе, невыспавшиеся, — задумчиво произнес я. — Боюсь уснуть на рабочем месте, и только надеюсь на снисходительность шефа, — улыбаюсь, потом резко моя улыбочка сходить с губ, вспоминаю события на работе, блин я же там целый бак молока разбил… а если начальник уволит меня, я тогда вообще в лужу сяду и придется мне жить таки на улице… Россия: — Думаю, тебе нужно взять больничный, — шепчу ему, успокивающе поглаживаю по плечу. — Твоя спина еще припомнит тебе то, что мы только что вытворяли. Да и сотрясение мозга, пусть и легкое… Тебе нужно минимум неделю не напрягаться. А я побуду твоей сиделкой, если позволишь… Америка: — Россия… — я опускаю голову на его плечо, конечно я могу взять отпуск, у него… а на второй работе вряд ли, если только за свой счет, а это меня мало устраивает… черт, и как ему объяснить… — Было бы прекрасно, но вряд ли осуществимо… Россия: — Если бы ты позволил, — начинаю осторожно, опасаясь спугнуть, — ты бы мог остаться тут, пока тебе не станет легче… Я бы хотел, чтобы ты остался тут навсегда, чтобы мой дом стал и твоим домом. Как сказать тебе об этом? Америка: — Ты же знаешь, это невозможно, — опять он с такими предложениями. Ну не могу я их принять. И кем я после этого буду, содержанцем? Нет, эта роль мне не подходит… А если на работе узнают, что я с шефом живу, они же тогда мне жизни не дадут… Да больше всего в жизни я боюсь насмешек… Россия: Я, конечно, знал, что он откажется… Но все же это очень грустно. — Я и не надеялся, — тихо произнес я, прикрывая глаза. — Твоя гордость… Жаль… Мне почему–то так больно. Но ведь я же и не рассчитывал, что он согласится. Или рассчитывал? Точнее, надеялся на чудо. На то, что счастье возможно… Америка: — Ну что ты, не обижайся, — как он расстроился. Ведь я тоже расстроен… Почему в жизни так все не просто… — Россия, пожалуйста, посмотри на меня, — Господи, когда он такой я готов забыть обо всем на свете. — Ну, прости, прости, прости меня, у меня куча долгов, я не могу просто так лежать на животике, ничего неделая, милый, ты должен меня понять… Россия: — Я все понимаю, Америка, — я не могу открыть глаза, потому что чувствую, что в них слишком много влаги. Не хочу расплакаться, как девчонка. — Я знал, что ты не сможешь принять мою помощь. Но мне жаль, так жаль… И тебе действительно нужно хоть несколько дней полежать. А о работе грузчика не может быть и речи не меньше месяца, если ты не хочешь попасть в больницу. И прости, — я все же вынужден открыть глаза и посмотреть на него, — но я заплатил за то молоко… Америка: — Что? — я сел на кровати, — я же сказал тебе, тогда что сам заплачу, — и почему сейчас я чувствую что меня унизили… — Я тогда отдам деньги тебе… — я стал поспешно слезать с кровати… Россия: — Вернись, — я удержал его и опять притянул к себе. — Ну почему ты думаешь только о себе? Только ты и твоя гордость… Америка: Я не сопротивлялся, позволил ему обнять меня, я слишком устал, чтобы делать лишние телодвижения… — Ну, а что мне еще остается, что у меня есть еще, кроме гордости? — я наклонился к нему, — Я так устал, устал бороться, чтобы выжить, но я должен продолжать, иначе… Ты должен меня понимать, мы ведь похожи, разве позволишь ты кому бы то ни было содержать тебя, оплачивать все твои расходы? Россия… Россия: — У тебя есть я, — почти беззвучно произношу я, скорее для себя, не уверенный, что он правильно поймет мои слова. — Я все понимаю… Я не буду ни на чем настаивать. Поступай, как тебе легче. Америка: — Россия… — так не хочется сейчас уходить, когда он в таком подавленном настроении, да и у меня настрой не лучше… Я сейчас стою между двух огней… с одной стороны моя гордость, с другой Россия, и именно их я боюсь потерять больше всего на свете, но кого все–таки больше… На этот вопрос пока у меня не было ответа… — Россия… — я укладываюсь обратно в постель, хотя смысла уже не было — все равно вставать… но так хотелось полежать еще немного рядом с ним… — Россия, я все еще нужен тебе таким? Россия: Я обнимаю его, зарываюсь лицом в волосы. — Ты нужен мне, ты даже не представляешь, насколько ты мне нужен, — мой голос звучит глуше. Я не представляю, что со мной будет, когда он покинет мою квартиру. — Ну почему все так?.. Почему я не могу быть просто счастлив, как тысячи людей? Америка: — Россия, ты мне тоже нужен, — я крепче цепляюсь за него — Я делаю тебя несчастным, прости, — не тебя одного я сам так страдаю, что, кажется, если бы меня не было, тебе бы не пришлось всего этого почувствовать… Россия: — Не говори так, — я кладу палец ему на губы, — я благодарен судьбе за встречу с тобой. Мне кажется, я только сейчас и начал жить… Америка: — Россия, я, кажется, тебя люблю, — я делаю признание и отворачиваюсь, закрываю глаза, он первый человек которому я признаюсь в любви, как странно и все же так прекрасно… любить… Россия: — А мне не кажется, — я прижимаюсь к его спине, обнимаю, уткнувшись носом в шею. — Я точно знаю, что люблю тебя. Поэтому мне так больно… не уходи сегодня никуда? побудь со мной… — я опять прошу практически без надежды. Работа, гордость… Америка: — Ты же знаешь, что я никуда не хочу уходить, но, милый, Россия, у нас с тобой вся жизнь впереди, — неужели вся? Мне бы так хотелось быть с ним всю жизнь… — Я побуду, я буду с тобой, пока ты этого хочешь… — я переворачиваюсь к нему, глажу его лицо, целую носик, обнимаю нежно–нежно. — Россия, любимый… Россия: Любимый. Сколько раз я слышал это слово? Но сейчас я готов все же разреветься от счастья. От того, что это сказал Америка, от того, что он не уйдет сейчас, от того, что он… это он. — Мой ангел, — прячу лицо в его волосах, потому что в глазах у меня стоят непрошенные слезы, — как бы я хотел, чтобы ты позволил моему дому стать твоим домом. Просыпаться утром и видеть тебя. Засыпать, унося в сон тепло твоего тела… Черт, я становлюсь сентиментальным…