Секретарь

Россия: Цветы доставили утром, но у меня не было времени заняться ими — пришло несколько отчетов из разных отделов, которыми нужно было заняться сегодня, чтобы составить отчет для отца к концу недели. Так и получилось, что я ждал Америку, чтобы завершить начатое нами вчера. Америка: Я проснулся сегодня в хорошем настроении. Собравшись, я быстрым шагом направился к остановке. Вчера я подвернул ногу, и сейчас боль не дает мне нормально ступать, и все же я радовался первому рабочему дню. Вскоре подъехал автобус к остановке, где я стоял. Несколько кварталов — и я у знакомого здания. Лифт поднял меня на семидесятый этаж моей теперешний работы. В приемной было пусто, я прошел прямиком в кабинет шефа, возвестить о своем приходе. Россия: Я узнал его по стуку. Ровно 12. Пунктуальный мальчик. — Заходи, Америка, — пригласил я. Америка: — Здравствуйте, — я поздоровался, — Просто хотел сказать, что я уже на месте, — я зашел в его кабинет, тихонько прикрыв дверь, но с места не двигаясь. Россия: — Добрый день и тебе, — я отложил в сторону документы, приветливо кивнул головой. — Готов? Цветочки нас дожидаются. Америка: Я даже и не обратил внимания, когда проходил мимо приемной, что цветы еще не расставлены… — А разве этим не рабочие должны заниматься? — на всякий случай спросил я, не говорите мне, что он решил сам их ставить… он… Россия: — Рабочие… — я непроизвольно скривился. — Полочки для цветов и стойку они уже собрали, ты, наверное, просто внимания не обратил. А цветы давай лучше мы расставим. Ну не объяснять же ему, что я хочу, чтобы ему нравилось его место работы, чтобы было приятно сюда приходить. Что у меня принцип такой: работнику должно быть уютно на рабочем месте, как дома. И он еще ни разу не подвел — все довольны, сами задерживаются здесь, не спешат убежать, как только рабочий день заканчивается. Америка: — Хорошо, можем и сами расставить, — я пожал плечами в знак согласия, — С чего начнем: с вашего кабинета или с приемной? И еще там можно повесить зеркало, — предложил я, зеркало бы мне пригодилось, посмотреть лишний раз на свой внешний вид не помешает, я же с людьми работать буду. Россия: — Зеркало? Можно и зеркало, — согласился я. Если учесть, что это была его первая инициатива… — У Селин где–то были каталоги разных магазинов, найди их и выбери. Только большое и без дурацких золоченых рам, остальное — на твой вкус. Закажешь по телефону с установкой, оплата по безналичному расчету. Америка: — Да я вчера видел, — вот опять условия ставит… без запаха… без дурацких золоченых рам… ладно хоть, остальное на мой вкус… Хотя, что его остановит выбросить зеркало, если вдруг оно ему не понравиться. — Закажу, — я кивнул головой и остался стоять на месте… жду, когда он про цветы вспомнит. — Так с кабинета или с приемной? Если хотите, я могу один все расставить в приемной, а здесь вы просто скажите куда… — кажется, он действительно занят… Россия: — С приемной, — решил я. — Я помогу, одному тебе неудобно будет. А потом займемся кабинетом. С бумагами я почти разобрался. Со срочными, во всяком случае, точно. А небольшой перерывчик пойдет только на пользу. Опять же, Америке надо привыкать ко мне, а то он какой–то напряженный все время, будто ждет, что я его укушу. Америка: Мы вместе вышли из кабинета, телефон уже во всю разрывался от звонков… подбегаю… — Алло офис Российская Федерация, — опять просят о встрече, кажется это один из его компаньонов… Я достаю блокнотик с записями о встречах… да, очки… Сегодня я их взял, они преспокойненько лежали в нагрудном кармане Колинского пиджака, я быстро достаю их и напяливаю… Надо сказать очки у меня большие, изяществом не отличаются, зато в них удобно, они закрывают треть моего лица, и я как–то сразу чувствую себя более защищенным что ли… Пробегаюсь глазами по записям, ищу свободное время… Кажется, нашел, записываю… Россия: Он впервые надел при мне очки. Хорошо, что он был занят и не увидел моей реакции. Эти очки просто убивали его красоту. Огромные неуклюжие сооружения в роговой оправе…Нужно срочно что–то сделать, чтобы он попал к хорошему специалисту и сменил этот ужас на что–то более изящное, более подходящее его лицу. Или вообще подобрать ему линзы. Он что–то записывал в блокнотике… нужно будет заказать для него новый, побольше, в белом переплёте…. Я незаметно рассматривал его лицо. Тонкие черты, нежная белая кожа… Америка: Закончив наконец, я кладу трубку. — Начнем? — запакованные горшочки с цветами стояли в углу приемной, и именно туда я и отправился, намереваясь сейчас распаковать их и начать, наконец, расставлять… Сделав резкое движение, я непроизвольно скривился… Нога дала о себе знать острой болью где–то в районе лодыжки… Да, зря я вчера не приложил лед… Громко втянув в себя воздух, я достал первый горшочек… Мои фиалки… Россия: Я все еще наблюдал за ним, поэтому эта болезненная гримаса не ускользнула от меня, хотя он тут же согнал ее с лица. Он резко вдохнул и потянулся к цветам. — Америка, — я взял у него горшок и поставил на подоконник, — что с тобой? Америка: — Все в порядке, я просто вчера подвернул ногу, — я не стал врать, какой смысл… — И куда бы нам это поставить, — я спросил скорее у себя, скептически оглядывая приемную, выбранные мною фиалки мне очень нравились, и я бы хотел их поставить на самое видное место… Россия: — Похоже, не очень–то в порядке, раз она болит, — покачал я головой. — Может, отложим цветы? Пусть пока постоят так. Тебе лучше не напрягать ногу, пока все не пройдет. О травмах мне можно не рассказывать. Когда я еще всерьез занимался плаванием, я не раз сталкивался с растяжениями, ушибами, вывихами… Так что нога у него сейчас должна опухнуть и очень болеть. Интересно, он хоть догадался приложить к опухоли что–то холодное? Америка: — Я же сказал, что все в порядке, — почему–то это начало меня злить, чего он так беспокоиться… В конце концов, я же не беспомощный ребенок потерплю, тем более боль была не такой сильной, чтобы я даже не в состоянии был ходить… Я все же нашел место моим фиалкам на полочке сбоку рядом с моим столом… возвращаюсь за следующим цветком… — Что–то не так? — он продолжает молча смотреть на меня… Россия: Я задумался, почему меня совсем не раздражает его упрямство. Даже нравится. Я же вижу, что нога болит. Но он теперь специально будет делать вид, что все нормально… — Ну, если действительно все нормально… — в моем голосе еще осталось сомнение, но я кивнул и тоже взялся за цветы, еще один горшочек с фиалками. — Командуй, куда их ставить, здесь твоя территория. Америка: — Можно вон туда, — я показал на полку, напротив моего стола на противоположной стене. По–моему, она прибита слишком высоко… Мне прядется пользоваться стулом, чтобы достать дотуда… Но все же, раз ее туда прибили, пустой ее тоже оставлять не хотелось. А сам я занялся своим адски красным цветком с колосьями, по–моему, он будет еще расти в длину, и немного подумав, я решил, что та полка, на которую я сказал мистеру Рэндому поставить фиалки, будет для цветочка как раз… — Фдерация, лучше поставьте фиалки, вот туда, я кивнул в сторону двери… там тоже была к стене прибита полочка… Россия: — Хорошо, — я развернулся к другой полке и поставил на нее фиалку. — Может, добавим сюда вот это? — Я вернулся к горшкам и взял какое–то растение, у которого сначала была розетка крупных листьев, а из нее свисали вниз тонкие стебли с листочками, расположенными попарно. Мне показалось, что этот цветок будет неплохо смотреться на той полке. Правда, мальчик сегодня явно настроен поупрямиться… Наверное, это из–за больной ноги. Так что я опять не представлял, чего от него ожидать: согласия или очередной вспышки. Зато с ним совершенно не было скучно, надо отдать ему должное. Америка: Остальные цветы я теперь без разбора начал ставить на первые попавшиеся полки… Была мысль один горшочек поставить на свой стол… но, поразмыслив, я откинул эту идею… хоть стол и большой, но бумаг то больше, да и место для компьютера нужно оставить… Я слегка увлекся и прослушал вопрос… повернувшись к нему, что я увидел он стоит возле полки и вопросительно смотрит на меня, я решил, что он спросил, куда поставить это чудо у него в руках и поэтому показал на полку рядом с моим красным цветочком с колосьями… — Вон туда будет в самый раз, — я жестом показал, куда именно нужно поставить цветок. Россия: — Ладно, — я поставил цветок туда, куда он указал. По–моему, он меня вообще не слышал. И цветы ставил куда попало — лишь бы поскорее с этим разделаться. У меня на языке вертелась пара замечаний, но я сдержался. Ругаться с ним не хотелось, а спокойно реагировать на меня он, похоже, станет не скоро. — Я пожалуй, отнесу свои цветы в кабинет, пока ты тут закончишь, — решил я. Америка: — Угу, — я согласно кивнул, еще несколько горшочков было поставлено мной на полку… С цветами было покончено. Когда он скрылся в кабинете, прихватив свои цветы, я все же не удержался и присел, массируя свою ноющую ногу… После чего достал журналы из шкафчика возле стола и начал рассматривать зеркала… Это было то же самое, что и с цветами: много, глаза разбегаются… Но все же я выбрал большое зеркало почти в мой рост без рамы… К Нему–то уж точно не придереться… И я начал звонить, даже не посоветовавшись с Россией… Россия: Со своими цветами я разобрался быстро. Собственно, еще выбирая их в магазине, я заранее знал, что куда хочу ставить. Закончив работу, сел за стол и оглядел кабинет. Прекрасно, все цветы идеально вписались в интерьер. Спасибо маме–дизайнеру, которая так и не бросила свою работу, выйдя замуж, и часто брала меня с собой. Интересно, чем там занят Америка. Я тихонько подошел к двери и заглянул в щель — дверь не была прикрыта плотно, потому что когда я заходил, у меня руки были заняты горшками. Юноша как раз разминал ногу. Я тихо вернулся на свое место и занялся оставшимися бумагами, но мысли возвращались к новому секретарю. Не могу понять, почему он так отталкивает меня каждый раз, когда я хочу ему помочь? Америка: Договорившись, я повесил трубку, опять начиная разминать больную ногу, зеркало обещали привезти сегодня часам к трем. В это время раздался стук, дверь тихонько приоткрылась и в нее заглянула… она… небесное создание… — Здравствуйте, я к Российской Федерации, — она вошла и взору моему предстала ее потрясная фигурка, я сразу отметил длинные ноги, которые не скрывала короткая до середины бедра юбка… А грудь… она была большой, я вперился в нее взглядом… — Я здесь работаю, мистер Кейн не говорил вам, а вы новый секретарь, наверное, о, как вам повезло я метила, давно на это место… — щебетала она… Ее голос — музыка для моих ушей, я не заметил, как кивнул… Хотя, полагаю, мне следовало все же предупредить Федерацию.. И почему я не знал, что у нас есть и такие кадры, вроде, я со всеми уже был знаком… Она прошла мимо меня, грациозно покачивая бедрами, направляясь в кабинет… Россия: Мари опять вломилась в мой кабинет без стука. Ну, сколько можно?! И почему это Америка меня не предупредил? Не забыть сделать ему внушение. — Что случилось? — я постарался изобразить на лице занятость. Она была единственной из моих сотрудниц, кто еще не понял, что на работе я интрижек не завожу. Или поняла, но не смирилась. Или не могла поверить, что кто–то может устоять против ее сногсшибательной внешности. Америка: Я все же не удержался и тоже вошел в кабинет вслед за девушкой, под предлогом сообщения о том, что я заказал зеркало… Мне сразу бросилось в глаза его недовольное выражение лица… Неужели, когда пред тобой стоит такой ангел, подобное может быть уместно… Она, как я понял, рассказывала о какой–то неудачной сделке… И судя по тому, как она при этом краснела, я понял, что она неравнодушна к моему шефу, он, в свою очередь, совершенно не замечал ее и, кажется, даже не слушал… Россия: Я слушал ее, и мне все труднее было сдерживаться. Мари опять завалила сделку. В третий раз за последние два месяца. И это притом, что ей оставалось просто доделать выполненную другими работу! Если бы она не была дочерью старого друга моего отца, я бы уже уволил ее. Тут в кабинет — и тоже без стука! — зашел Америка. Тихонько остановился возле самой двери. — Я вас понял, Мари, — устало оборвал я извинения девушки. — Ступайте, принесите мне все документы по этой сделке. И свой отчет, естественно, тоже. Америка: Они, наконец, закончили обсуждение… Она прошла мимо меня с таким выражением лица… Мне тут же захотелось наброситься с упреками на шефа… Но я подавил в себе столь дерзкий порыв, высказывать свое недовольство шефу по поводу его обращения с такими прелестными сотрудницами… Кто я, собственно, такой… Но все равно, по моему мнению, так нельзя: мало того, что не слушал ее, так потом еще таким недовольным голосом просил принести отчеты, даже не попросил, а приказал. — Я заказал зеркало, скоро его доставят, — я был разозлен, поэтому от греха подальше, после того как поставил его в известность, вышел обратно к себе и закопался в бумаги. Россия: Это уже выходило за всякие рамки: заявился без приглашения, вышел без разрешения, пустил сюда эту дуру Мари без доклада… Я решительно нажал кнопу вызова и сказал в микрофон: — Америка, будьте любезны, зайдите ко мне. Сейчас я кое–что объясню этому мальчику. Кое–что из его профессиональных обязанностей и правил поведения на работе. Америка: От его голоса в телефоне меня передернуло… Кажется, я действительно оплошал, может, зовет, чтобы высказать все, что обо мне думает, или сейчас пинками выставит вообще с работы… От этой мысли краска отхлынула от лица… Я нехотя поплелся в кабинет, он сидел на своем месте, пристально глядя на меня… Его взгляд мне не понравился… Россия: — Проходите, Амприка, — холодно пригласил я. — У меня к вам несколько замечаний. Какой бледный. Нога, наверное, болит. А глазищи злые. С чего бы это? Я же ему еще пока ничего не сказал. Америка: — Я слушаю вас Российская Федерация, — я гордо задрал подбородок, приготовился слушать его упреки… Хотя, что я сделал? Совсем ничего. Это все он, так обращается с людьми, как будто он здесь какой–нибудь принц Датский и все, кто его окружают, не достойны внимания его величества… От этой мысли я стал еще сильнее злиться… Вот только скажи хоть слово — и я сорвусь… Россия: — В ваши обязанности входит предупреждать меня о посетителях, в том числе и наших сотрудниках, — все так же холодно сказал я. — Вы должны были доложить о Мари, и только получив разрешение, впустить ее сюда, не так ли? Ишь, как голову поднял. Я так в детстве к отцу приходил, когда меня за шалости отчитывали. Тоже гордость показывал. Америка: — Да, вы правы, здесь я оплошал, прошу прошения, — я немного попридержал свой праведный гнев, чтобы с достоинством признать свою неправоту. — И все же вам не стоило говорить таким тоном с девушкой, — это вырвалось у меня против моей воли, я тут же заткнулся, кляня себя, на чем свет стоит… В конце концов, это его работники и как с ними обращаться, решать ему… Но к себе я такого отношения, конечно же, не потерплю… Россия: — Не думаю, что в ваши профессиональные обязанности входит указывать мне, каким тоном разговаривать с сотрудниками, — вот теперь я уверен, что он меня раздражает, точно. И поэтому мой голос становится еще на несколько градусов холоднее. — Тем более, что вы вообще не должны были слышать этого разговора. И не услышали бы, если бы соизволили соблюдать элементарные правила вежливости и не заходили в мой кабинет без стука. Америка: И опять его аргументы бесспорны, меня уже начало порядком раздражать то, что он везде прав, теперь будет отчитывать меня как мальчишку… Я не позволю… Ведь где–то я тоже должен быть прав… — Я понимаю, что не могу вам указывать, и понимаю, что не должен был слышать вашего разговора, но раз так получилось, что я его все–таки услышал… И то, что я услышал, мне не очень понравилось… — я старался говорить ровно, но руки мои вспотели от напряжения. — Во–первых, вы не имеете права так обращаться с вашими сотрудниками, на месте этой бедной девушки я бы давно бросил вам заявление на стол, — что сказать «во–вторых», я не знал… Россия: О, так вот в чем дело. Наша Мари произвела на мальчика впечатление. Хм. — Если бы эта «бедная девушка», — я не удержался от легкого сарказма, повторив его слова, — бросила заявление мне на стол, я бы не сильно расстроился. По ее милости мы уже несколько раз теряем выгодных клиентов. При этом она не только не справляется со своими обязанностями, но и сводит на нет достаточно долгую и утомительную работу всей команды. Так что ей не за что обижаться на меня, скорее, я был слишком мягок с ней. Америка: — Был мягок?!! — я уже почти перешел на крик, но, сдерживаясь, все же продолжил. — Если вам она так не подходит, почему бы самому не уволить ее за служебное несоответствие, и вовсе незачем обращаться с ней, как с пустым местом… — Как же хотелось стереть это выражение превосходства и правоты с его красивого личика хорошим ударом в челюсть… но вряд ли я на это осмелюсь, он выше меня и, наверняка, сильней, поэтому я просто с вызовом глядел в его серые глаза. Россия: — Не думаю, что вас касаются причины, по которым я не уволил Мари, — я усмехнулся, глядя, как яростно он ее защищает. Наверняка, запал на нее. Захотелось поддеть его. — И я не обращаюсь с ней, как с пустым местом. Просто не позволяю ее прелестной внешности влиять на мои решения. Для меня она — сотрудник, не более. Но и не менее. Если вам понятно. Америка: — Так вы думаете, что вы настолько неотразимы, что любая прибежит и броситься к вашим ногам, только помани пальчиком? Я уверен, что эта девушка не из таких… Я, впрочем, тоже… — вырвалось, когда понял, что сказал, я густо покраснел, поспешив добавить, — я… имею в виду, что если бы… я бы был тоже девушкой, — я смутился окончательно. Россия: — Я ничего не думаю, — насмешливо улыбнулся я, пристально глядя на него. — И меня не интересуют те, кто готов бегать, едва их поманят пальчиком. Хотя это тоже не ваше дело. — Я встал и отошел к окну, что–то наш разговор зашел совсем не туда. Я вовсе не собирался обсуждать с ним мои взаимоотношения с Мари, тем более рассказывать, как она бегала за мной первые полгода работы. Америка: — Не мое, я согласен, — для убедительности я еще кивнул головой, видя как он отошел к окну, повернувшись ко мне спиной добавил, — И не нужно меня игнорировать, отворачиваться от меня как будто меня здесь и нет. С вашим таким отношением к людям, я вообще не уверен, что вы найдете себе кого–то… — это уже лишнее, и я это понимал прекрасно, но так хотелось его задеть, вывести на какие–нибудь эмоции, ведь он тоже человек. Россия: — А вот это уж точно не твоя проблема, — если он хотел вывести меня из себя, он этого добился. Я одним движением оказался около него, глядя прямо в расширившиеся глаза. Америка: Я вздрогнул от его неожиданного появления около себя, так как мой взгляд был устремлен на бонсай, стоявший у него на столе. Поднял на него свои расширившиеся от удивления глаза и сделал шаг назад, по–прежнему неотрывно смотря ему прямо ему в лицо. — Ваша проблема в том, что вы считаете себя центром вселенной, — я все никак не унимался. Россия: — Что ты можешь знать о том, кем я себя считаю? — он отступал, я сделал шаг вперед, намеренно вторгаясь в его личное пространство. Мне захотелось испугать его. Какое он вообще имеет право лезть мне в душу? Кто он такой? Мальчишка, который вчера только увидел меня. Америка: Он все продолжает наступать, я делаю шаг назад, внезапно испугавшись, кажется, краска отхлынула от моего лица, но я все же продолжил наш с ним диалог. — Я не знаю, я точно уверен, человек, таковым себя не считающий, не может ТАК обращаться с людьми, мне кажется, вы просто избалованный папенькин сыночек, которому все достается без какого–либо усилия, стоит ему лишь щелкнуть пальцем — и вот оно летит на крыльях ночи, — чего он на меня так уставился… — А другие для вас просто мелкие сошки, средства исполнения ваших желаний, — я сам себя уже перестал контролировать… и что я, правда, знаю о его жизни, но меня теперь ничто не остановит… Россия: Его почти трясло, а я внезапно успокоился. Отвернулся от него и опять ушел к окну. — Вы слишком взволнованы, чтобы продолжать этот разговор, — устало сказал я, присаживаясь на подоконник. — Я не желаю выслушивать ваше мнение обо мне, тем более что оно опирается не на факты, а на ваши собственные комплексы. Я удивился, почему его слова так задели меня. Ведь мне так часто приходилось сталкиваться с подобными представлениями. Мое богатство автоматически делало меня мишенью для подобных нападок, и я принимал их, как часть платы за свой статус. Почему же меня обидели его слова? Америка: — Нет, мы уж продолжим, — я не спеша подхожу к нему, теперь, когда он присел, мы сравнялись с ним ростом и мне больше не надо было задирать голову, чтобы взглянуть ему в глаза, — И какие у меня, по вашему мнению, комплексы? — я наклонился к его лицу довольно близко, так же нарушая его личное пространство, как недавно он мое. Россия: А вот это уже действительно было хамство. Мне следовало бы вышвырнуть наглеца из своего кабинета. Вместо этого я спокойно посмотрел ему в глаза, не делая ни малейшей попытки отстраниться. — Я не психоаналитик, ставить вам диагноз, — мой голос звучал ровно, никаких эмоций. Америка: Я потихоньку начал звереть, глядя на его спокойное выражение лица, он издевается надо мной в прямом смысле этого слова… Чего стоит только его взгляд, как будто я маленький раскапризничавшийся ребенок… Надо признать, это, в общем, так и выглядело… Я все еще смотрел ему в глаза, и мне захотелось швырнуть что–нибудь в него, но я сделал другое: цветок, как раз стоявший на подоконнике, я просто смахнул на пол. — Да пошел ты, диагноз нужно ставить тебе и я даже знаю, какой… Россия: — Ну вот, а цветок–то тут при чем? — я присел возле разбитого горшка, не обращая внимания на Америку. Все происходящее было просто сюрреалистичной картинкой. Секретарь орет на шефа и швыряет его цветы на пол. И с какой стати я позволяю ему это? Я вынул из осколков и комьев земли почти не пострадавший цветок. Его еще можно будет пересадить. Америка: Кажется, цветочек его волнует больше, чем мое теперешнее состояние… Ничего, ты еще обратишь на меня свое внимание… С этими мыслями я подхожу к нему и вырываю цветок, оставшийся без горшка, демонстративно открываю окно и бросаю вниз… На его месте я бы и меня следом отправил… «Ну, как теперь ты прореагируешь?» — злобно, про себя. Россия: — А если он упадет кому–нибудь на голову? — я закрыл окно, демонстративно не глядя на него. Хорошо, что с этой стороны к зданию примыкает пустырь. Я опять присел на подоконник и наконец–то взглянул ему в глаза. Он красив, даже когда злится. Глаза сверкают, губы подрагивают, на щеках пятна румянца. Америка: Да он действительно издевается, сделал я вывод, и я этому потворствую: как дурак, пляшу под его дудку. Теперь я начал злится и на себя… на свое поведение… Так обычно ребенок пытается привлечь к себе внимание родителей… Я молча присел на корточки возле разбитого горшка и начал собирать осколки, загребать землю в кучку, пожалуй, я еще и за цветком вниз сбегаю или за тем, что там от него осталось. В приемной телефон давно уже разрывался от звонков… вот ими–то я решил и заняться… Россия: — Стоять! — почти скомандовал я, когда он попытался выйти в приемную. — Кому надо, позвонит еще. Раз уж вы начали, доводите дело до конца. А не сбегайте, как нашкодивший мальчишка. — Я опять уже возле него, глаза в глаза. Я знаю, что если позволю ему сейчас уйти, эта ситуация может повториться, он не извлечет из сегодняшнего своего срыва никакого урока. Америка: Я вздрогнул, выронив все из рук все, что с таким упорством собирал, и резко обернулся, он опять возле… — И что же я должен довести до конца? — я обеими руками пытаюсь оттолкнуть его и делаю попытку опять уйти, — Меня ждет работа. Россия: Я схватил его за руку, не позволяя уйти: — Она ждала тебя все это время, подождет еще чуть–чуть, — наверное, у него на запястье останутся синяки от моих пальцев, — наш разговор не закончен. Америка: — Что? — я удивленно уставился на него… но как он меня схватил… больно… — А по–моему, мы уже все друг другу сказали, пусти, — я пытаюсь вырваться, не получается. Кажется, он напрашивается, но меня не нужно долго уговаривать, свободной рукой я отвесил ему звонкую пощечину, рванув при этом руку из его цепкой хватки. Россия: Я, наверное, сам виноват, сам спровоцировал. На мгновение голова отключилась, я отвесил ему ответную оплеуху, сбивая с ног и прижимая к полу своим телом. Америка: От его удара моя голова мотнулась в сторону, при этом он свалил меня на пол и придавил все своим немалым весом. — Что вы делаете? — получилось как–то сдавлено, я начал пытаться выползти из–под него, извиваясь всем телом, руками упираясь ему в грудь. Россия: Если бы он не вырывался, дальнейшего бы не произошло. Его тело извивалось под моим, прижимаясь так близко… Я услышал запах его кожи, несущий в себе отголосок возбуждения — он только что был так зол. И меня накрыло. Я схватил его тонкие запястья, отводя руки за голову, и впился в его рот. Америка: Что он делает? — я как будто очнулся от долгого сна… Мне кажется, или он сейчас меня целует?.. в губы… взяв, наконец, себя в руки, я резко дернулся под ним. Пытаюсь разорвать поцелуй, начинаю вертеть головой во все стороны. — Ммм… — мое тело напряглось, я попытался ногой ударить его между ног. Россия: Я совсем потерял голову. Его сопротивление только сильнее заводило меня. Я перехватил запястья юноши одной рукой, с силой развел коленом его ноги и свободной рукой накрыл его пах, властно, но достаточно нежно поглаживая там. За попытку освободить губы кусаю их, сильно, причиняя боль. Я ощутил во рту солоноватый привкус крови. Америка: Я продолжаю извиваться всем телом, как змея, наклоняюсь вбок. — Ммм, — я мычу ему в рот, когда он меня больно кусает, запрокидываю голову назад, языком пытаюсь выпихнуть его язык у себя изо рта, выгибаюсь всем телом, пытаюсь выползти. Прикосновение к моему паху заставляет меня вздрогнуть, от его поглаживаний я начинаю возбуждаться, от этого я еще более яростно начинаю вырываться, резкими толчками пытаюсь его с себя сбросить. Россия: Я почувствовал отклик его тела, ткань под моей рукой туго натянулась. Я не даю ему освободиться, прижимаю к полу всем весом. Я сильнее, он может только извиваться подо мной, но это только еще больше возбуждает. И так же, с силой, продолжаю его целовать. Одной рукой довольно трудно расстегнуть его брюки, но я справился. Запускаю руку под ткань и обхватываю ладонью напряженную плоть. Америка: Мое дыхание участилось, заставляя мою грудь ритмично вздыматься под ним, дыхания уже не хватает, я пытаюсь теперь высвободиться не только от нежеланного проникновения чужого языка… языка мужчины… но и для того, чтобы вдохнуть так не хватающего воздуха. От прикосновения к моему члену меня бросает в дрожь, я непроизвольно сжимаю ноги, сгибаю их в коленях, качаю бедрами в стороны, пытаясь убрать его руку. — Не надо, — мычу ему в рот. Лента на волосах ослабла и теперь мои длинные волосы разметались по всему полу. Россия: Его сопротивление ослабло. Но он еще пытается освободиться. Я отпускаю его рот, но только для того, чтобы покрыть поцелуями шею. У него такая нежная кожа, она чуть слышно пахнет травами и свежестью. Я с наслаждением провожу по ней языком — от ключиц до розового ушка, чуть сжимаю зубами мягкую мочку. Моя рука уверенно ласкает его член, я чувствую под пальцами пульсацию крови. Мальчик просто сводит меня с ума, я хочу, чтобы он захотел этого, захотел меня. Америка: Наконец я вдыхаю полной грудью. — Нет, пусти меня, что ты делаешь? Если хотел напугать меня, то это у тебя получилось, — я пытаюсь воззвать к его благоразумию, — Пожалуйста, не надо, нет, нет… — пытаюсь высвободить руки, при этом прижимаю голову к полу, чтобы он не мог дотянуться до моего уха. — Прекрати… — мои глаза уже наполнились слезами, вот–вот потекут, я закрываю их, пытаюсь сморгнуть… Я устал, все тело и нога ноют еще после вчерашней работы на складе, долго я сопротивляться не смогу… Его рука на моем члене не останавливается ни на минуту, заставляя меня чувствовать то, чего я не хочу чувствовать… Россия: Я еще сильнее сжимаю вырывающиеся руки, хотя и так могу их удержать. Его задыхающийся голос умоляет остановиться, но я уже слышу в нем пробивающиеся нотки удовольствия. Это не спрятать, как не спрятать сочащийся влагой в моих руках, подрагивающий от нетерпения член. Я зубами расстегиваю несколько пуговиц на его рубашке, целую его грудь, подбираясь к соску. Америка: Мои мысли путаются, я никак не могу поверить в то, что сейчас происходит, меня пытается изнасиловать мужчина, мой шеф… и кажется, что я сам в этом виноват, сам спровоцировал его своими действиями, словами, не говоря уже о пощечине вкупе — все это и сыграло свою роль… Я не мог понять, как мое тело может наслаждаться, когда к нему прикасается человек одного со мной пола, как это удовольствие получает он… Или не получает, а просто сейчас втаптывает меня в грязь… унижает мою гордость… От этих мыслей у меня из глаз все же брызнули слезы и покатились по моим взмокшим вискам… — Пусти, — взмолился я, кажется, что к моему члену уже подкатило, и сейчас готово выйти наружу, я изо всех сил пытаюсь это сдержать… Россия: Я обхватываю губами сосок, ласкаю его языком, отпускаю обмякшие руки Америки, и легонько сжимаю пальцами второй. Мне неудобно, но это сейчас ничего не значит. Я чувствую, как пульсирует в моих руках его член. Сейчас я хочу только одного — чтобы Америка признался себе, что ему это нравится, чтобы перестал сопротивляться окончательно. Америка: — Зачем ты это делаешь? — я уже почти перестал сопротивляться. Но мое тело оставалось напряженным, расслабиться мне не давала его рука на моем члене, как же я чувствовал ее… О Боже, какое наслаждение, но об этом он никогда не узнает… Я развел ноги чуть в стороны, мои бедра непроизвольно начали движения вверх, толкаясь ему в руку, как бы заставляя ускорить ритм… «Дай мне кончить», — кричало все во мне, но этого вслух я никогда не произнесу… Россия: Его тело трепетало, отзываясь на мои ласки. Но он отказывался это принять. Бедра бесстыдно двигались мне навстречу, но разум сопротивлялся. И я отстранился, отпустил его. Америка: Я непонимающе уставился на него затуманенным взором, когда он отстранился от меня. — Ублюдок, — выдохнул я. Разъяренный, со спутавшимися волосами, с расстегнутой на груди рубашкой, со стоящим членом, я набросился на него с кулаками, пытаюсь ударить побольнее.. Россия: — Что? — я перехватываю его руки, закручиваю ему за спину и так прижимаю к полу. Рука опять ложится на его член, ласкает его. Америка: Вместо того, чтобы бежать, куда глаза глядят, я набросился на него и опять попал в плен его рук… — Ублюдок, отпусти меня, — заорал я ему почти в ухо. Опять попав в его захват, я снова начинаю вырываться, его рука опять на моем члене… и я перестаю… больше не могу… — Ммм, — из горла вырываются непроизвольные стоны, — Дай мне кончить уже, — в приказном тоне. Россия: — Не так, — я убирал руку, опять покрывая поцелуями его шею. Я хочу, чтобы он признался сам себе, что мои ласки ему нравятся. У него никогда не было этого с мужчинами, он уверен, что это неестественно и неправильно. И я пытаюсь это преодолеть. Голова уже не затуманена. Я осознаю, что фактически насилую своего секретаря на полу своего же кабинета. Что сюда могут зайти. Что он может никогда не простить мне этого. Что я хочу его, но не возьму — потому что хочу, чтобы он сам желал этого. Америка: Вместо того чтобы поступить так, как я прошу, он, будто специально, убирает руку с моего возбуждения… Как же там все ноет, мне почти больно… Пытаюсь вырвать руки, скрученные сзади, чтобы самому закончить эти муки. — Пусти… отпусти руки… — взмолился я, его поцелуи обжигали кожу, она горела там, где ее касались его губы… язык… я не хочу чувствовать это с мужчиной… не хочу… — Не хочу!!! Россия: Я понимаю, зачем ему сейчас руки, и потому прижимаю к полу чуть сильнее. Я сожалею, что все произошло именно так. Что этот ангел лежит подо мной на полу с заплаканным лицом. Но уже ничего не вернуть. Даже если я его потеряю, так и не получив, я должен закончить то, что начал. Я заставлю его признать, что ему нравится быть с мужчиной. Я спускаюсь губами по его груди, выцеловываю напряженный живот, спускаюсь ниже и ниже… Все медленнее и медленнее. Америка: — А–а–а, — я начинаю выгибаться дугой, когда он спускается ниже, если бы у меня были свободны руки, я бы подтолкнул его туда, к моему желанию… По моей спине пробежала стая мурашек, когда я представил, как его губы обхватывают мой член, меня там так еще не трогали… Но я хочу, чтоб он это сделал со мной… — Ниже, пожалуйста, ниже, — шепчу я, не помня себя. — Ниже, ниже… амм… Россия: Это то, чего я добивался. Думаю, он возненавидит меня за это. Но все будет потом. А сейчас его умоляющий голос заставляет меня прекратить пытку. Я обхватываю губами его член, сразу же скольжу вниз по всей длине. Рукой туго сжимаю у самого основания — чтобы он не кончил раньше, чем я захочу этого. Америка: Наконец его губы сомкнулись на моем члене, но я все еще не могу кончить, его рука… — Убери руку, убери свою чертову руку… не мучай меня больше, — хнычу, — убери ее, я хочу кончить, убери, ааа… — я еще сильнее начал качать бедрами, толкаться теперь в его рот… — Черт бы тебя побрал, Российская Федерация, чтоб ты провалился, убери же руку… — я уже не сдерживаюсь, кричу на весь кабинет, не заботясь, что кто–то может заглянуть на крики, сейчас это меня волновало меньше всего. — Что ты хочешь? Дай же мне разрядку… Россия: Этот крик звучит для меня сладкой музыкой. Я плавно разжимаю пальцы, сильнее обхватывая губами пылающую плоть. Скольжу ртом по всей длине, чуть помогаю себе языком. Америка: — Ммм, — когда он отпустил руку, мне понадобилось совсем немного времени, чтобы начать–таки извергаться. — Дурак, я кончаю, убери голову… высунь его, — я начинаю себя сдерживать… не хочет же он… при этой мысли меня начало мутить… Так нельзя, высвободив одну руку, я начинаю отталкивать его голову… — Прекрати… я уже… Россия: Я перехватываю его руку, расслабляю горло, впервые впуская его член на всю глубину. Дурачок… В сердце что–то отдается щемящей нежностью. Если уж все так вышло, я хотя бы попробую тебя на вкус. Америка: Не в силах больше сдерживаться, я, выгибаясь, кончаю ему прямо в рот… Все внутри начинает пульсировать, включая мой член у него во рту, из меня выплескиваются струйки тугими толчками… Продолжаю качать бедрами, толкаюсь с остервенением в его рот… Наконец я испытываю облегчение, обмякший падаю на пол, не могу пошевелиться, однако по телу разливается какая–то легкость… я почти засыпаю… Россия: Его так много. Как будто у него ничего не было уже очень долго. Он чуть горьковатый на вкус, как миндаль. Я с нежностью и горечью посмотрел на него. Мой прекрасный ангел. Платиновые пряди разметались по ковру, в полуприкрытых глазах еще не растаяла сладкая муть, припухшие алые губы чуть приоткрыты… Как я хочу его. Я поднял обмякшее тело и перенес на диван. Как я посмотрю ему в глаза? Но я не уйду. Я присел возле него на полу, ожидая его реакции и готовый ко всему. Америка: Он поднимает меня, кладет на диван, здесь мягко, как приятно… Мое измученное тело еще больше расслабляется… Я пытаюсь закрыться, запахиваю рубашку, засовываю все еще торчащий член обратно в штаны, сворачиваюсь калачиком… — Зачем ты это сделал? — я гляжу прямо перед собой, мои пересохшие губы еле шевелятся. Россия: — Он все еще стоит, — я не ответил на вопрос, пораженный этой деталью. У меня нет ответа на твой вопрос, мальчик. Такого, которого ждешь ты. Я сделал это, потому что ты вывел меня из себя, потому что у меня снесло крышу от запаха твоего тела, потому что ты сопротивлялся. А зачем? Что я получил от этого, кроме привкуса миндаля на языке и в сердце? Что получил ты, кроме краткого мига наслаждения? Не знаю… Америка: Он заметил, что у меня стоит… блин… какой стыд… Я опять краснею, как помидор, зарываюсь лицом в диван, не хочу, чтобы он видел мое смущение… Как представлю его рот… мое тело содрогнулось от нового желания… Почему я это чувствую?… Наверное, из–за того, что у меня долго никого не было, да когда и было, то ничего почти не было: ее интересовали только ее желания, со мной она водилась из–за моей сногсшибательной внешности, таскала меня по всяким вечеринкам… Я сжимаю свои яйца рукой, пытаюсь сдержать, сам не знаю что… — Я сам сделаю… Россия: — О господи, — выдохнул я, увидев, как он тянется к себе. — Америка, позволь мне… Тело тянет сладкая боль собственного желания. Но я уже контролирую себя, я могу его сдержать. Я беру юношу за плечо и разворачиваю лицом к себе. Он жмурится, отворачивается. И снова пахнет возбуждением. Только теперь другим, более острым — желанием тела. — Пожалуйста, позволь мне, — опять прошу, хотя мог бы снова заставить силой. Америка: Ничего не говорю, отворачиваюсь от него, я не в силах сейчас смотреть ему в глаза… Но то, что я хочу этого опять — это было бесспорно… Как я это ему скажу, мужчине? Господи, я перестал понимать сам себя. Я лежу на спине, не шевелюсь, мои ноги разведены чуть в стороны, для себя я решил, что если он дотронется до меня, я не буду сопротивляться… Просто не смогу… Рукой я продолжаю сжимать себя через штаны. Россия: Как он прекрасен сейчас. Он такой же, как его запах. Он отворачивается от меня, но не сопротивляется. Я решился прикоснуться к нему. Кладу руку поверх его тонких пальцев. Второй беру его за затылок, поворачиваю к себе. Его губы со следами моего укуса так близко. Глаза закрыты, длинные ресницы трепещут. Меня опять выгибает волна желания, но я опять сдерживаю себя. Америка: Мои штаны уже намокли через ткань, он кладет руку поверх моей, я тут же отстраняю свою, предоставляя ему возможность действовать, развожу ноги шире, пытаюсь рукой сдернуть с себя штаны… И куда сейчас делась моя гордость?.. Хочу его руку на моем члене… безумно… Он поворачивает меня к себе, я не сопротивляюсь, только приоткрываю губы шире, ловлю ртом воздух… Россия: Эта стремительная перемена от сопротивления к почти покорности еще больше сводит меня с ума. Он прогибается и раздвигает ноги, заставляя меня застонать от желания. Я завладеваю его губами, которые больше не вырываются из моих. Помогаю ему избавиться от брюк и сжимаю в руке его член, начинаю движение. Америка: Я начинаю стонать ему в рот… Меня еще что–то останавливает, но это исчезает, когда его рука ложится на мой высвобожденный из плена брюк член. Меня ничего не стесняет, поэтому я развожу ноги шире, одну поднимаю на спинку, другую просто свешиваю с дивана, выгибаюсь к его руке… Но на поцелуй не отвечаю, а только позволяю целовать, глаза все еще плотно сжаты… Россия: Он не отвечает мне, хотя позволяет делать все, что я хочу. И я больше не насилую этот рот, я ласков и нежен, потому что мне уже мало этой покорности. Я хочу ответа. Я хочу узнать, как эти губы могут сливаться с моими, как ответит его язычок на ласковую игру моего. Его тело честно со мной. Оно выгибается в ответ на мои движения, бедра судорожно ходят вверх–вниз в унисон с моим скольжением по его члену. Америка: Какая это сладкая пытка, мое тело просто наслаждалось его прикосновениями… Я неожиданно для себя начинаю сдирать его пиджак с плеч, хочу почувствовать его тоже… Хочу прикоснуться к его телу, как это будет… тело мужчины и женщины отличаются… захочу ли я потрогать его там… Этого мне хотелось и еще по одной причине: мне было как–то не по себе — я весь горю от желания, а он даже не возбужден… По–моему, он просто мне одолжение делает… этого я допустить не мог. Перехожу к галстуку… вот, блин, узел… Россия: Я не ожидал этого. Сколько же у него лиц, у этого мальчика. Еще несколько минут назад он вырывался и брыкался, вот только что лежал покорный, — а сейчас… Я не могу сдержать громкий стон, когда его руки прикасаются к моей шее. Только бы не сорваться… не сорваться… Позволить этим изящным рукам — я ловлю одну, целую тонкие пальцы — раздеть меня, ощутить их на своей коже. Теперь я начинаю слышать свой запах. Обычно я не замечаю его, но сейчас он стал острым и резким, как мое желание. Америка: Когда он перехватывает мою руку, я полностью поворачиваюсь к нему, разрывая поцелуй, зажимаю его руку между своих ног, оставляя ее на члене в неподвижности, смотрю куда угодно, но не в лицо ему. Выхватываю руку и упрямо начинаю развязывать галстук, дергая его, оттягиваю, мои руки чуть–чуть дрожат от желания, поэтому не могу сосредоточиться. Россия: Я помогаю ему с галстуком. Все тело дрожит от желания. Это похоже на пытку. Пытаюсь поймать его взгляд, но глаза Америки ускользают от меня. Пытаюсь пошевелить рукой, зажатой его ногами. Почему он остановил, ведь он же хочет, я чувствую, как пульсирует кровь в его члене. Америка: Все–таки он сдался и позволил снять с него галстук… нет, больше, он мне помог с этим… Перехожу к пуговицам на его рубашке… мелкие… Рывком обнажаю его грудь, так что пуговицы летят во все стороны… Я сажусь на диване, раздвигаю перед ним ноги, пытаюсь стянуть ее с него рубашку полностью… Россия: Господи, что он делает со мной! Эта поза, эти раздвинутые ноги… Я судорожно сглатываю и закрываю глаза, чтобы не видеть, помогаю ему избавить меня от рубашки. Рука ласкает его член, вторая невольно тянется к моему. Я не могу больше терпеть… Амприка: Рубашка снята… я начинаю водить руками по его телу… Это приятнее чем я думал… у него гладкая смуглая кожа, прикасаться к ней одно удовольствие, так и тянет прикоснуться к ней губами… Интересно, сколько женщин у него было… Я оглаживаю его плечи и спускаюсь вниз, к груди, опускаю глаза, и то, что я вижу, меня радует… Его штаны буквально разрываются от напрягшейся там плоти… Интересно, какой он у него, наверняка больше чем у меня, почему–то я всегда комплексовал по поводу своего размера… маленький… Россия: Его прикосновения посылают по телу мучительно–приятные волны желания. Это не похоже на то, что у меня было раньше. Ни одна девушка, ни один мужчина не вызывали во мне такого отклика. Америка: Он тянется к своему члену, но я перехватываю его руку, сползаю с дивана и усаживаюсь на нем верхом, начинаю расстегивать ремень, справившись с ним, дальше ничего не предпринимаю… Опять перехожу гладить его грудь, ниже, соски… я робко потрогал один, двумя пальчиками… твердый… Россия: Мучитель. Он словно возвращает мне все то, что я делал с ним. А я не могу ему сопротивляться. Он сидит на мне, и от ощущения его тела так близко я готов закричать, так хочу его. Я судорожно сжимаю его бедра руками, прикрывая глаза. А он медлит, дразнит легкими прикосновениями… — О боже! — вскрикиваю я, когда он прикасается к соску. Тело выгибает дугой. Америка: От моего прикосновения к его соску он вздрагивает, так все–таки он тоже хочет меня, это радует… Я перехожу ко второму сосочку, опять сжимаю двумя пальчиками, но теперь как бы мну его… Мое желание сейчас — присосаться к этим коричневым бусинкам губами… и чего только сейчас я не хочу, я сам себе поражаюсь… никогда не думал, что я вот так с мужчиной… Россия: От второго прикосновения я вскрикиваю и распахиваю глаза, встречаю его затуманенный взгляд. Он не издевается… Он тоже хочет меня. От этой мысли пересыхают губы, и я инстинктивно облизываю их, не в силах разорвать этот контакт глаз. Интересно, а в моих такая же муть желания? Америка: Вскрикивает… так даже я не кричал… облизывает губы, пересохли, я решаю помочь, приближаюсь к его лицу и провожу своим языком от одного уголка к другому, возвращаюсь на место… Снять с него штаны сейчас невозможно в сидячем положении, поэтому я чуть надавливаю ему на плечи, заставляя его лечь на пол… Россия: Его ласки ускользающи, как ветер. Мимолетное прикосновение губ, легкое скольжение языка по моим губам. Я не успеваю поймать его — и его уже нет. Рука подталкивает меня, и я подчиняюсь, откидываюсь назад, на пол. Что произошло со мной? Откуда во мне эта покорность, позволяющая Америке делать со мной все, что он хочет. Только бы не останавливался. Потому что я не буду просить, это так глубоко во мне, что даже этому ангелу не достать. Америка: Он покорно делает то, что я ему предлагаю, я сползаю с него на пол сажусь, начинаю расстегивать его ширинку, стягиваю штаны с его длинных стройных ног, глажу его возбуждение уже через трусы… Глажу, глажу, довольно долго наглаживаю его… все никак не решусь стянуть их с него, я вдруг как–то застеснялся, поднял на него глаза… — Можно? Россия: Это восхитительно. После всего, что он сделал со мной, он вдруг просит разрешения. Если он не прикоснется ко мне, я сорвусь… Потому что у меня тоже давно ничего не было, уже больше года времени на личную жизнь нет вообще, а снимать кого–то ниже моего достоинства. Последние силы ушли на то, чтобы покорно лежать, принимая его ласки. Потому что это великолепно, потому что его прикосновения приводят меня в восторг. Потому что я мог бы кончить только от этого. — О, да… — только и могу выдохнуть я. Россия: Я не могу поверить в происходящее. Он сидит на мне, и я вхожу в него. Все так же тесно и жарко. Но в этот раз он пытается расслабиться. Он хочет этого! Я начинаю гладить его одной рукой по спине, второй захватываю волосы у него на затылке, заставляя приподнять голову — чтобы прикоснуться к его губам, пригласить их в нежный поцелуй. Он опускается все ниже, принимая меня. На лице появляется гримаса боли, но тут же исчезает. Америка: Он забирает мои губы в поцелуй, я льну к нему всем телом, отвечаю на поцелуй со всей страстью, которая у меня есть, чуть постанываю ему в рот… И продолжаю движение вниз, и вот он уже весь во мне, я начинаю елозить у него на коленях, отыскивая удобную позицию, чтобы мне начать подниматься. Боль все еще сковывает меня, но уже не такая, чтоб я не смог ее вытерпеть. Россия: — Это неудобная поза для первого раза, — шепчу я ему и сползаю на пол, на колени. Поворачиваюсь, опуская его на диван. — Так тебе будет удобнее… Я не двигаюсь, позволяя все делать ему, потому что пока он не справится со своей болью, я могу сделать только хуже. Мои руки оглаживают его тело, дразнят опять затвердевшие соски. А потом я перехватываю его одной рукой за поясницу, а второй начинаю ласкать его член. Америка: Я откидываюсь на диван, сзади выставляю локти, опираюсь на них, ноги пытаюсь забросить ему на плечи, он тянется к моему члену, ласкает его. Я прислушиваюсь к своим ощущениям и начинаю тихонько качать бедрами, чуть выпуская его член из себя и тут же забирая обратно, такими мелкими толчками и продолжаю, откидываю голову назад, с моих губ срывается тихий стон… как хорошо… Россия: Я чувствую, как он начинает двигаться. Подстраиваю движения своей руки под этот ритм. Он пытается забросить ноги мне на плечи, и я помогаю ему. Когда его движения становятся более свободными, я перемещаюсь, меняя угол проникновения. Теперь мой член при каждом движении его бедер должен задевать простату. Это сделает все происходящее для него таким же прекрасным, как и для меня. Америка: — Ммм… — он опять задевает меня там, где я больше всего хочу. Как хорошо, теперь мне хочется двигаться быстрее, я ногами помогаю, чуть толкаюсь назад, уже больше выпуская из себя член — почти на всю длину… и резко толкаюсь обратно. Движения мои еще ускорились, под нами жалобно заскрипел диван, и его спинка стала биться о стену. Мои стоны стали еще сильнее, когда я почувствовал скорую разрядку. — Я хочу, чтобы ты тоже двигался? Бери меня… Россия… Россия: Я не заставляю его долго ждать. Я и так уже на подходе. Я с силой вхожу в него, двигаюсь назад — и вновь в него. Всего несколько движений, и я уже готов… — Давай вместе, — шепчу ему я, чуть сильнее сжимая его член. Америка: — Да, да Россия, сильнее… я хочу тебя, — кричу ему, когда он наконец берет инициативу на себя, — Россия я уже… Меня выгибает дугой нахлынувшая волна экстаза, я изливаюсь небольшими фонтанчиками ему в руку… Россия: Он так сильно сжимает меня, что я тут же следую за ним. Более оглушительного оргазма я в жизни не испытывал. Я обессилено опускаюсь ему на грудь и прикрываю глаза. Не хочется шевелиться, не хочется говорить, хочется быть рядом с ним… Но через пару мгновений я все же отодвигаюсь, укладываю его нормально на диван, пристраиваюсь рядом на краешке, обнимая это невозможное, невероятное, неповторимое создание. Америка: Я прижимаюсь к нему всем телом, обвиваю его ноги своими, утыкаюсь ему в шею. Мне холодно, но я потихоньку начинаю засыпать, в голове проносятся разные мысли о том, как же мне было все–таки великолепно рядом с этим человеком… И что же будет с нами дальше, как он будет вести себя со мной завтра… Может, завтра я уже не буду работать здесь, может, он сделает вид, что ничего не было… но сейчас все, чего я хотел в эти минуты, — это быть рядом с ним… Россия: Он щекочет мне шею своим дыханием. И у него такие холодные пальцы. Я прячу его руки у себя на груди и обнимаю его. Голубые глаза сонно моргают, потом закрываются, и он засыпает у меня в объятиях. Я помню, что мы в моем кабинете, на довольно узком диванчике. Но мне сейчас уютно и хорошо. Я не хочу думать о том, что будет дальше… Сейчас он спит рядом со мной, доверчиво прижимаясь всем телом, и мне этого достаточно… Америка: Не знаю, сколько я проспал, но проснулся я свеженьким и отдохнувшим… и в объятьях России… Так не хотелось вставать, поэтому я глаза не открывал, притворялся спящим… Какой он теплый… его грудь вздымается равномерно… спит… вдыхаю его запах… Нет, мне надо вставать, а то, кажется, я опять… Мне нужно на работу, который час?… Все же я начал шевелится, пытаюсь посмотреть на часы у него на руке… Россия: Я не спал, но был в таком приятно–расслабленном состоянии, без мыслей… Америка тихонько сопел мне в шею. Потом его дыхание изменилось — проснулся… Какое–то время он лежал спокойно, потом потянулся к моей руке. — Ты чего? — спросил я, глядя, как он пытается вывернуться и не потревожить меня. Америка: — Который час? — спрашиваю, мой взгляд устремлен на его руку, боюсь поднять глаза и заглянуть ему в лицо… кажется, я начинаю нервничать… я пытаюсь сосредоточиться на своем дыхании, стараюсь его выровнять… — Мне уже, наверное, пора… Моя работа, — напомнил я, все же осмеливаясь посмотреть на него… Россия: — Ты недолго спал, всего полпятого, — кинул я взгляд на часы, — расслабься, ты еще полчаса здесь должен находиться. Я чувствую, что он начинает нервничать. Глаза смотрят на меня с такой неуверенностью. Видимо, задумался обо всем, что между нами произошло… Я успокаивающе поглаживаю его кончиками пальцев по спине — все нормально, мальчик… Америка: Я расслабился в его объятиях… ммм, целых полчаса… всего полчаса… опять укладываюсь, утыкаюсь носом в шею, чуть выгибаюсь от его прикосновений к спине… приятно… так бы и провалялся здесь, в этих объятьях до конца жизни… — Скажешь, когда будет пять? Как бы мне не опоздать, а то уволят, — глазки мои закрылись, правой рукой обнимаю его за талию, прижимаю ближе к себе… Россия: — Скажу, — улыбнулся я. Он сейчас такой уютный, почти домашний. Такой отзывчивый — вон как выгибается, под моими руками, только что не мурлычет. — Скажу, мой ангел. — Я легонько поцеловал его в лоб. Его рука притягивает меня ближе, теплое дыхание на моей шее — почти как ласка, мне самому хочется мурлыкать, как большому довольному коту. Я глажу его по спине. Хочется сказать ему, что пошла к черту эта работа, что моих денег хватит на нас двоих. Но понимаю, что его гордость не позволит принять этого, по крайней мере, принять сейчас. Америка: — Ты такой теплый, — я опять начинаю елозить по дивану, прижаться к нему… куда ж ближе–то, но я все лезу, вдавливаюсь в спинку дивана, он тесный мне кажется, России совсем неудобно, тяну его на себя… вспоминаю про работу. — Прости, я выключил телефон, и у тебя было назначено несколько встреч, надеюсь не слишком важных? — гляжу на его реакцию. Россия: Я с удовольствием придвигаюсь к нему, хотя места мне хватало. — Ничего, — отвечаю ему, — ничего важного. Хочется сказать ему, что нет ничего важнее него, но я почему–то стесняюсь. Америка: Я сладко зеваю… — Все пора вставать, — начинаю вылезать из–под него, и сразу все тепло пропадает, охота тут же нырнуть обратно в его объятия, но я себя сдерживаю… Моя одежда валяется рядом, я напяливаю Колинский костюм, он весь помятый, рукой пытаюсь пригладить хоть что–нибудь, но тщетно, закончив одеваться, подхожу к Россие. — Я завтра утром могу прийти, доделать все, что сегодня не сделал, хорошо? — я встаю на колени возле дивана, намереваясь поцеловать его. Россия: Я ловлю его, заваливаю на себя, целую в губы — сразу же глубоко. — Не нужно, лучше поспи, — отвечаю через какое–то время. — И на ногу повязку наложи. Я тебе завтра мазь принесу — отлично помогает, через пару дней забудешь, где болело. Америка: — Нет, Россия, нет… — его губы так сладки я просто не в силах оторваться, но я не могу… не могу не пойти на работу, не хочу, чтобы меня вышвырнули из квартиры за неуплату, в мои планы не входило жить на улице… — Россия, перестань, — шепчу ему в рот, получается как мычание, но я продолжаю, уговаривать себя оторваться, а его отпустить, хотя он не так крепко держит, что бы я не смог вырваться, но хочу, чтобы он меня сам отпустил, потому что я не в силах отпрянуть. — Россия, мне нужно идти, пожалуйста, Россия…. Россия: Я не хочу его отпускать. Я хочу уложить его на прежнее место, опять чувствовать его дыхание на своей коже. Его губы так вкусны и отзывчивы, его поцелуи кружат мне голову, как дорогое вино. И я знаю, чувствую, что если буду настаивать, он останется, не сможет уйти. Но я нахожу в себе силы, ведь я взрослый мужчина, и отпускаю его. — Лети, мой ангел, — мне становится холодно, я сажусь, обхватываю плечи руками, — лети и возвращайся. Америка: — Спасибо, — я с благодарностью смотрю на него, потом чмокаю в носик и бегу уже к двери… А черт, на автобус сейчас опоздаю, я ускоряюсь, насколько позволяет больная нога, она почти не болит, но немного опухла, потому как я на нее ботинок еле–еле натянул. У лифта, как всегда, полно народу… На автобус я все же успел, даже пришлось подождать маленько, а вот на работу немного опоздал, но, кажется, все обошлось… Россия: Я одеваюсь, думаю о нем. Вот дурень, нужно было машину предложить, у него же нога болит. Одежда вся измята, но это не страшно. С улыбкой смотрю на осколки горшка и землю посреди ковра. Нужно вызвать уборщика, пусть почистит. Перед тем, как уйти, включил телефон в приемной, окинул комнату взглядом, наткнулся на алые цветочки–колосочки. Только теперь они не раздражают, а вызывают умиление. Я ловлю себя на том, что у меня теперь все, что связано с Америкой, вызывает прилив нежности.