История не о любви

Неделю спустя. Все семь дней, начиная с прошлого понедельника, Вероника упорно готовила своё эссе на приближающееся занятие с Виктором Денисовичем. К счастью, времени было достаточно, потому после занятий в школе, она могла всецело посвящать себя практике. Маневрируя в тексте с разными цитатами, образами, формулировками и интересной стилистикой, девушка, как ей тогда казалось, подготовила безупречный вариант своего творения. И, как и было обговорено заранее, пошла представлять свои труды на справедливый — насколько он может считаться таковым... — суд. Это был прохладный вечер понедельника — на улице вовсю пестрело начало декабря. Довольно плотное пальто бордового цвета спасало от сквозящего ветра, в то время как незамысловатый клетчатый шарф согревал шею и тонкий носик выпускницы. Потирая холодные ладони друг о дружку, Вероника постучала в дверь и, услышав утвердительное:"Войдите", юркнула внутрь. — Привет, Васильева. Чего так поздно? Я думал ты придёшь после обеда. Покрасневший носик вылез из уютного шарфа, выставляя на обозрение закутанную часть лица хозяйки. — Добрый вечер, Виктор Денисович. Да, я бы с радостью пришла пораньше, но мама попросила посидеть с младшим братом, потому и задержалась. Сконфуженная улыбка играла на её лице, в то время как глаза стеснённо метались по классу. В создавшейся минутке затишья — преподаватель кивнул головой на оправдание и вернулся к работе с журналом — Вероника успела снять пальто и шарфик. О чём в последствии, правда, пожалела, потому как в помещении было достаточно прохладно. — Зато, как и было велено, я полностью готова к нашей сегодняшней дискуссии. Оживлённо выудила чистовик со своим эссе из рюкзачка, а лицо её демонстрировало эмоцию детской радости. — Отлично. Как раз разберём ошибки и доведём работу до совершенства. Карие глаза, ранее заинтересовано смотрящие на давно знакомый кабинет, метнули хитрый взгляд в сторону педагога. — Если вовсе найдёте ошибки, Виктор Денисович. Теперь её улыбку нельзя было назвать детской: больше подходило прилагательное "лукавая". — Признаться, не думал, что ты страдаешь от излишней самоуверенности, Васильева, — с фальшивым разочарованием парировал. — Однако, если ты права, я буду только рад: меньше работы — меньше затрат и моего, и твоего времени. Наконец, с записями в журнале было покончено, и рабочий предмет был оставлен в видвижной полочке письменного стола. Виктор перевёл внимательный взгляд на ученицу, которая мялась на стуле напротив, и продолжил: — Ну, можешь начинать своё выступление. Махнул рукой в воздухе, как бы давая команду действовать. — А, да. Начнём-с. — Девушка нервно поправила вьющиеся волосы, прочистила горло и завела: — Поэты «серебряного века» творили в очень сложное время. Время катастроф и социальных потрясений, революций и воин... Грамотная и до невозможного вызубренная речь точно водопад изливалась из уверенного рта Вероники. Она говорила чётко, внятно, с очень скучной рациональной точки зрения обозревая заданую тему. Виктор в это время тщательно наблюдал за её движениями: скупой жестикуляцией, нервным заламыванием пальцев и поглядыванием из стороны в сторону. — ...в конце 19 века русская культура вступила в новый, сравнительно короткий, но насыщенный художественными явлениями этап... Девушка не запиналась — нет, к изложение не было ни вопросов, ни претензий, — но у Виктора в голове сложилось уверенное мнение, что её совершенно неинтересно слушать. Прошла ещё буквально минута, и, наконец, рассказ был окончен. Мужчина почему-то правда испытал облегчение от того, что это действо подошло к завершению. Вероника сделала глубокий выдох и, за всё время впервые подняв глаза на единственного слушателя, спросила: — Виктор Денисович, что скажете? По его разочарованному лицу несложно было сделать вывод, что работа точно не в порядке. Конечно, всё время своего выступления выпускница не могла в этом убедиться, так как попросту не смотрела в сторону учителя. — Сухо. Он недовольно пожевал нижнюю губу, как будто специально игнорируя собеседницу. Одно слово, но вердикт более содержательный, чем целая статья. Ведь совершенно точно понятно,что если ты пишешь что-либо литературное, а в ответ слышишь комментарий:"Сухо", то это абсолютная лажа полный провал. Не маленькая неудача, вовсе нет — это гвоздь, собственноручно забиваемый в творческий гроб. — Что, простите? Возможно, я чего-то не понимаю, но текстовой лейкой я точно не нанималась, когда согласилась на эту авантюру... — А что мне ещё сказать, Васильева? Наконец посмотрел в её глаза. А она не смогла отвести свои. — Когда я сказал:"Можешь начать своё выступление", я именно выступление имел в виду. Но в результате получил это. В твоей работе нет... жизни, понимаешь? Она попросту мертва. И, как и всякий хладный труп, вызывает лишь эмоцию сожаления, возможно — скорби, но никак не вдохновлённого желания прожить всё то, о чём ты так по-ученически распиналась три минуты. Девушка нахмурилась, сжимая маленькие ладони в кулачки. Её очень угнетало, что она проделала такую серьёзную и утомительную работу, но даже намёка на одобрительное мнение не услышала. Сделала глубокий вдох, расслаблила руки и спросила: — Хорошо, я вас услышала, Виктор Денисович. Но что мне тогда сделать, чтоб исправить это вопиющее убожество? Обида в её тоне сочилась подобно змеиному яду. — Я не говорил о том, что это убожество. Не надо переиначивать мои слова. Учитель встал из-за стола, поводив указательным пальцем из стороны в сторону. — На самом деле, в плане грамотности, эссе очень даже хорошее. Однако, как и литературе, ему необходимо дыхание. Он сошёл со ступени, разделяющей место у доски и парты учеников, чтоб оказаться на одном уровне с выпускницей. — Смотри, — присел на край стола, закатав рукава своего тёплого свитера. — Представь, что ты — Анна Ахматова... Его руки воспарили в воздухе, проводя невидимые очертания. Со стороны послышался тихий смешок. — Ага, конечно, уже вообразила. — Она недовольно скрестила руки на груди. Строгие чёрные глаза устремитель к лицу нарушительницы творческого порыва. — Просто представь, вундеркинд — и помолчи хотя бы минуту, будь лапочкой. Ровная улыбка преобразила мужское лицо. От не совсем уместной просьбы в конце Веронику малость передёрнуло, но она решила не придавать этому особенного значения, внимательно вслушиваясь в дальнейшие слова. Жилистые руки вновь взмыли в воздух, как бы изображая театральную сцену. — Так на чём мы остановились? Ах, да, ты — Анна Ахматова. Поэтесса времён "серебрянного века" с явно не самым позитивным временем для творчества... Слова искусно исходили из его рта, в то время как ладони то и дело вырисовывали метафорические фигуры. Вероника забвенно слушала речь преподавателя, жадно впитывая полезные мысли, которые в дальнейшем могли пригодиться. — Но ты влюблена... У тебя есть любящий муж, который несмотря ни на что готов броситься к твоим ногам. Ты сочиняешь стихотворения в его честь и грезишь им каждый день своей непростой жизни. Мужчина обходит девушку со спины, своим спокойным голосом притупляя юное сознание. Его пальцы едва ощутимо касаются девичьих хрупких плеч — и те дёргаются. Но сама Васильева не отстраняется. Лишь ненадолго задерживает дыхание. — А он без ума от любви к тебе... И стихи свои он также посвящает любимой жёнушке. Широкие ладони, ранее покоившиеся на плечах плавно стали очерчивать локти, предплечья, а затем — и хрупкие кисти. Вероника замерла, и тело её напряглось до предела. Она чувствовала кожей своей шеи горячее дыхание преподавателя, стоявшего позади. И его длани, блуждающие по её рукам, легко вырисовывали незримые узоры. Собственные пальцы нервно дрожали, и она не хотела поддаваться панике. Это же всего лишь игра, верно?... Но актёр сегодняшней пьесы в очередной раз подал голос: — И во многих из них муж воспевает хвалу прекрасному телу своей возлюбленной... Мужские руки перестали касаться ученицы. Они исчезли куда-то за спину, чтоб через секунду появится снова, но уже вместе со своим хозяином...