История не о любви

Виктор исследовал худой стан своими зоркими очами, периодически останавливаясь на изгибах коленей и локтей. Он сделал шаг вперёд, чтобы быть ближе к своему слушателю, чьё тельце трепетно подрагивало то ли от холода, то ли от настороженности. Его пальцы бережно легли на запястья девушки, неспешными движениями проглаживая себе дорожку всё выше и выше, чтобы в конце едва ощутимо прикоснуться к выпирающим ключицам. Ты должна что-то сделать. И что же, интересно, я должна сделать? Да хоть что-нибудь, идиотка! И она издала тихий вздох, поглащённая собственным ступором, затуманенными глазами смотря на лицо педагога. — Я мандариновую гладь рукой картинно очерчу Холодные ладони прошлись по нежной коже шеи вверх. Учитель смотрел на неё, на её реакцию, и ему нравилось то, что он видел. Как рубашка поднимается вместе с грудной клеткой, внутри которой уже сбивается дыхание. Как её губы приоткрываются, и хозяйка неторопливо выдыхает, боясь спровоцировать лишним звуком. Это... это неправильно. Да, ты права. Однако, вместо того, чтобы оттолкнуть его, позволяешь себя трогать. Лицемерная ханжа во плоти. Он продолжал свою телесную пытку, проходясь вдоль шеи вниз и вместе с тем поддевая первую пуговицу, целомудренно застёгнутую. Вероника томно прикрыла глаза, и в голове невольно всплыл образ Кости Наумова. "... но вот она в его руках... Такая горячая, просящая о продолжении, распластанная по стенке с его ногой между её двумя, с принимающим влажным ртом, который гостеприимно приглашает шаловливый язычок..." Но, попутно осознав, что таким образом она лишится возможности наблюдать за действиями учителя, мигом открыла их. Слишком резко, по видимому, потому как Виктор как раз смотрел на неё в этот момент, и, от излишне умиляющих действий, он улыбнулся искренне, обнажив ряд ровных зубов. Где-то на грани сознания и подсознания послышалась следующая упоительная строка. — И, чтобы вкус не вспоминать, в досаде громко закричу... Первая пуговица покинула свою обитель в виде слабой петельки. За ней — вторая. Третья... И вот Вероника стоит перед Виктором, рубашка расстёгнута полностью, но холод помещения не беспокоит её, ведь совсем рядом стоит человек, чьё тело отлично справляется с ролью обогревателя. Его правая рука прошлась вдоль верхней пары ребёр, бережно касаясь грубой кожей чуть выпирающие кости. Левая в это время отодвинула ткань свободного одеяния в сторону. Виктор смотрел прямо в глаза Васильевой, и в них явственно можно было прочитать страх, одолеваемый интересом. Она еле заметно кивнула мужчине, не до конца понимая, что имеет в виду. Но объяснять и не надо — он продолжает: — Горошинки твои — две косточки от фрукта, и, пальцем задевая их, Широкие ладони опускаются на девичью грудь. Такую маленькую, что кажется, будто перед тобой двенадцатилетняя кроха, а не почти совершеннолетняя особа. Вероника издаёт ещё один вдох, жадно хватая воздух ртом. В этот раз он громче, ярче прежнего. И учитель это замечает. Он, подобно изголодавшемуся животному, хищно впитывает в себя звуки, издаваемые своей жертвой. В следующую секунду обхватывает твердеющие соски — сравниваемые с косточками, по цвету практически с ними идентичными — своими грубыми пальцами. Оттягивает их и наслаждается крышесносным писком, издаваемым девушкой. Виктор облизнул губы и подвинулся максимально близко к лицу чувственного слушателя. Громко выдохнул в вызывающе приоткрытый рот и произнёс последнюю строку: — Я погружаюсь в сон как будто, и глажу мандариновый твой гриф... Ученица, не отдавая себе отчёта в собственных действиях, придвинулась ещё ближе к соблазнителю, намереваясь сократить и без того ничтожное расстояние. Её веки неспешно прикрылись, но в следующее мгновение она ощутила внезапно вернувшийся холод. Открыла глаза и увидела, как преподаватель стоял в метре от неё, довольно изучая открывшуюся картину. Вероника у учительского стола, её ноги немного подрагивают — либо от холода, либо от возникшего возбуждения — рот по-прежнему приоткрыт, а язык облизывает пересохшие губы. Расстёгнутая рубашка позволяла глядеть на худощавое тело, оголённое по пояс, и исследовать явные косточки рёбер, ключиц. Затвердевшие мандариновые косточки, призывно, почти что пошло торчащие... Где-то с минуту они смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Анализировали, проводили мыслительные процессы, прокручивая в голове собственные действия, высказывания. Стоны, оставшиеся где-то в груди... Первым заговорил Виктор Денисович, тем самым нарушая образовавшуюся тишину: — Надеюсь, ты прочувствовала этот момент, и в следующий раз справишься лучше. Сбитое дыхание выдавало его напускное безразличие, облачая развратное естество. Он только что буквально облапал ученицу, прикрываясь поэзией. Облапал ребёнка. И чью-то дочь... Но эти мысли заглушала жалкая попытка поскорее покончить с затянувшимся спектаклем. Совсем скоро мужчина вновь подошёл к девушке, но в этот раз не для того, чтобы раздеть, а с целью застегнуть чёртовы пуговицы. Он делал это поспешно, не беспокоясь о мнении той, кто стоит напротив и вдыхает его запах, чувствует пальцы другого человека даже сквозь ткань. Нет, Виктор просто передал в руки её рюкзак, пальто и шарф, оставленные у преподавательского стола, не давая возможности опомниться. Возможности возмутиться и высказать всё, что было бы уместно в сложившейся ситуации. В буквальном смысле выпроводил её из кабинета, громко хлопнув дверью и заперев ту на замок. И ему непонятно, к чему это действие: подсознательный страх от того, что она войдёт снова — и при этом раскладе он уже не сможет соблюсти хотя бы долю рационального мышления. А может просто желание побыть в тишине и перестать думать о том, как её совсем небольшой, миниатюрный, но пышащий жизнью и юностью бюст несколько минут назад находился в его педофильских руках. Рваное дыхание отдавалось ударными волнами в ушах, а когда глаза настороженно опустились к ногам, то ошарашено глядели на обличающе торчащую ширинку классических чёрных брюк. — Чёрт... *** С наступлением вторника Васильева благодарила свой мозг, который беспощадно подкидывал воспоминания о прошедшем занятии с Виктором Денисовичем. Этой ночью она не смогла уснуть из-за навязчивых мыслей и бесконечного прокручивая недавних событий. Но мысленно пообещала себе, что не будет идти на поводу эмоций. Она будет сильной, рационально мыслящей непробиваемой стеной. Подумаешь, педагог касался твоей груди? Тоже мне, сенсация... А, впрочем, это был первый и последний раз. Больше никакого тесного контакта. Как и ожидалось, проблемы со сном сказались на её общем самочувствии, потому в школе она была вялой и рассеянной. На большой перемене, как было заведено, Лена и Вероника ходили в столовую, чтоб подкрепиться перед очередными истязаниями преподавателей. За одним из уютных столиков уже вовсю раздавались недовольства. — Не ну ты можешь себе представить, Никс? Эта грымза Антонина влепила мне пятёрку за практическую работу. Знает же ж, что я сдаю химию в этом году... — раздосадованно возмущалась Пономарёва, мастерски игнорируя взгляды окружающих, устремлённые на неё. — Если честно, Лена, я бы тоже поставила тебе оценку не выше, с учётом того, что ты смешала не кислоту с водой, а воду с кислотой, тем самым подвергнув и себя, и наших оболтусов опасности. — Да-да, знаю, но всё равно обидно... Девушка насупилась, как маленький ребёнок, не получивший вкусняшку по первой прихоти. — Что правда, то правда, — ободряюще проговорила Вероника, поглаживая плечо соседки. — Ладно, довольно дуться. Иди сюда. И подруги крепко обнялись, протягивая звуки умиления и покачивая друг друга из стороны в сторону. Но дружескую идиллию внезапно решила нарушить тень, нависающая над ученицами. Девушки синхронно подняли головы и увидели виновника временного затмения — Костю Наумова. — Привет, девчонки. — И тебе не хворать, Наумов, — с нарочитой вежливостью произнесла Лена, отворачиваясь к столу. Васильева же хотела показаться чуть менее неприветливой, потому осталась в прежней позе, будучи наполовину повёрнутой к однокласснику. — Как дела, Верона? Уголки его губ потянулись вверх, и девушка могла поклясться, что в глазах мелькнула дьявольская искорка. Всего на мгновение, но она была. — Да так, потихоньку. Вообще, бывало и лучше, но всё равно спасибо за интерес. — Что ж, в следующий раз буду рад послушать, когда случалось "лучше"... Да он просто издевается... В светлых глазах Кости было видно, как расширяются зрачки, в то время как сам он мимолётно облизнул губы. — Обязательно, дорогуша. — Лицо Васильевой исказила фальшивая улыбка. Если бы она сказала, что ей противен Наумов, то солгала бы. Он был симпатичным, высоким парнем, чей голос не вызывал жалость, а всегда до невозможного забавлял и пробуждал интерес к тому, чтобы слушать его снова и снова. Был ли он шалопаем? Конечно. Бездельником и клоуном? Разумеется! Однако, нельзя было отрицать тот факт, что при всех своих глупых ужимках, гримасах и безответственных поступках, он являлся на редкость харизматичным и привлекательным человеком. И именно по этой причине Вероника нехотя потянула локоть одноклассницы, упрямо восседающей на скамье, чтобы они потихоньку двигались к кабинету грядущего урока. В этот момент Костя начал рыться в своём портфеле, выискивая в нём что-то. — О, Виктор Денисович, здравствуйте. Не желаете мандаринку? — неожиданно раздался голос парня за спиной. Юношеская рука протянула мужчине уже заботливо очищенный фрукт, который тот принял незамедлительно. Васильева вмиг застыла, мёртвой хваткой сковав руку ни в чём не повинной Лены. Она чувствовала, как лицо её с бешеной скоростью покрывал предательский румянец. Он что, ходит в школьную столовую? Представь себе, учителя тоже чувствуют голод... Да, но почему раньше я этого не замечала?! Целенаправленно не поворачивалась, чтоб не нарушить собственное обещание о "холодности разума", которое дала на утро после бессоной ночи. Конечно же, причина этой самой бессоницы не могла не прокомментировать реплику блудного сына. — Отчего же не желать? Педагог осмотрел угощение, аппетитно облизнувшись и буквально за полминуты его поглотив. Мандарин был излишне мягким, потому не вызвал ожидаемого восторга. В голове сразу возникла аналогия с маленькой, но упругой грудкой ученицы. Выбрось эти мысли из головы, будущий заключённый... — Спасибо, Наумов. Но учти, что на твои оценки по литературе это никак не повлияет, — с показушной строгостью он поднял указательный палец вверх. — Виктор Денисович, ну что вы? Если бы я и хотел как-то вас задобрить, то использовал бы что-то покрепче и спиртосодержащее. Возле одинокого столика почти в самом уголке столовой раздался низкий смех двоих господ. Со стороны могло показаться, будто они являлись вовсе не строгим учителем и его любимым учеником, а старыми приятелями. Утомившись от ступора подруги, Пономарёва сама потянула ту за рукав толстенного свитера с изображённым на нём Джокером Хоакина Феникса в полный рост. Сама она прошла чуть вперёд, из-за чего одноклассница отстала. И недавно присоединившийся собеседник воспользовался предоставившимся шансом. Он ловко перехватил девичью ладонь и молниеносно приблизился к её уху. Никакого тесного контакта, Вероника, помнишь? Лена ушла за поворот столовки, а Костя в то время залипал в телефоне, отвечая на очередное сообщение. Тогда мужское дыхание опалило аккуратную ушную раковину, и в следующее мгновение её обладательница услышала лукавый шёпот: — Не волнуйся, Ахматова. Твои мандаринки понравились мне гораздо больше. В тот же миг после сказанного, педагог отпустил нежную ручку и довольно шустро направился к выходу из помещения. Вероника лишь жалобно хватала воздух ртом, попутно собирая вещи со стола в рюкзак.