Я научу тебя лгать

      Когда он встаёт с кровати, грациозно потянувшись по-кошачьи, и кидает взгляд на Тора, понимает — шутка затянулась. Что ж, ему не хуже. Локи плетётся в душ, обернувшись в покрывало с кровати, и долго стоит, подставляя лицо под струи воды. Сейчас он вновь скопировал внешность девушки, с которой в будущем планировал обвенчаться. Он делает это почти каждую ночь, наутро сбегая обратно в Йотунхейм.       Осторожные шаги из душа по холодному кафелю совершенно бесшумные, дальше — магией в момент осушить светлую кожу, подхватывая платье, облачиться в нежнейшую ткань, изящно оголяя плечи. Это, впрочем, без надобности, но он не хочет оставлять какой-либо след в этих покоях. Поднимает с пола кулон на очередной разорванной цепочке — ему повезло, что магия сокрыта в камне, а не металле, потому что брат себя контролирует плохо в порыве страсти. И через пару секунд от его присутствия здесь остаётся только лёгкий запах сладковатого парфюма и влажное полотенце на спинке стула.       Собственный дворец встречает ледяным спокойствием и одиночеством. Это совсем даже не удивительно — прислугу он свёл до минимума, решив, что не нуждается в ней. Оставил только стражу, поваров и уборщиков, которые прекрасно справлялись со своей работой с помощью магии. Уже в покоях Лафейсон стягивает платье, вешает в отдельный, заведённый специально для них, шкаф. Облачается в привычную себе одежду излюбленных тонов — зелёный, золотой, чёрный.       Даже чувствуя холод, царящий здесь, он так и не полюбил меха, поэтому тратит время на несколько согревающих заклинаний и выходит в тронный зал, требуя принести ему горячего глинтвейна. Исполняют беспрекословно, даже для него специально научились варить, а дома… Иронично, что Локи так и не перестал Асгард домом называть, хотя уже почти триста лет упивается тем, что его наконец где-то признали, что сам заслужил это, что он сам выбрал себе, где быть. Так вот, в Асгарде ему даже вина пить почти не давали, и здесь он чувствует себя хозяином положения, не ребёнком — наконец-то! Здесь он может сам решать, читать ли ему до полуночи, напиваться ли вусмерть, приводить ли в покои дев, доступных и не очень. И, о, Локи доволен этим как никогда. Потому что даже приходя к брату в образе девы, умело соблазняя его, он понимал, что не решает ничего — знает, что как бы ни решил для себя накануне, на следующий день обязательно вновь окажется у него в постели. Неизменно.       Это раздражает, из себя выводит, но что может быть веселее, чем наслаждаться влюблённостью братца, позволять Тору ласкать себя, ухаживать, дарить комплименты и держать на расстоянии? Что может быть веселее, чем точное знание — поманит пальцем, и Тор будет в его власти? Принц Асгарда, коронованный без пяти минут наследник, прибежит к нему, как послушный щенок. И вновь будет жарко шептать Локи, что любит её, что хочет познакомить её с родителями, что хочет сыграть свадьбу. И вновь будет обещать самую прекрасную жизнь — у его невесты будет всё, что она только пожелает. Только соглашайтесь, Эйр, милая моя Эйр, соглашайтесь же!       Что может быть веселее, чем влюблять его в себя сильнее, чувствуя, что не лжёт, не обманывает Тор — ну, в самом деле, кто сможет обмануть Бога Лжи? Чувствуя это, и зная, что ещё немного, ещё совсем чуть-чуть потешится, а потом откроется и, разумеется, жутко его разочарует. И себя он этим тешит тоже, уже пятый — а не дольше ли? — год. И откладывает, откладывает бесконечно, обещая, что не уподобится Одинсону, но продолжает молчать и слушать дифирамбы в свой адрес. Конечно, это же тешит самолюбие, и поэтому он зависим от этих коротких жарких ночей в постели, от этих длинных вечеров за разговорами, от этих таких ненастоящих, таких приторных, таких псевдоправдоподобных отношений.       Локи оправляет перед зеркальной стеной тёмные волосы, опускается на трон в огромном пустом зале, который от пола до потолка блестит золотом. Принимает неподобающую для правителя расслабленную позу, поворачиваясь, и закидывает ноги на массивный подлокотник, запрокидывая голову. Целое первое столетие он наслаждался этой роскошью, эго кричало «Моё! Всё моё!», и он не мог перестать бродить по огромному дворцу, изучать старинные картины и гравюры, документы и книги, ходить в город, совершенствовать свои магические умения, в чём, к слову, преуспел значительно. Потом начало надоедать.       Он всё так же уделял много времени договорам с другими мирами, политике, которую ему удавалось осваивать не так просто — не была она интересна ему, и ничего не мог с этим поделать, а Лафей, которого он из скуки начал навещать, постоянно твердил, что Локи не готов и обязательно бросит это занятие. Молодой, даже слишком, царь злился, швырял ему в лицо заклинания, легко отбиваемые могучим гигантом, и кричал, что тот не может судить: ты не можешь знать обо мне ничего, отец, после того, как подло бросил! Тот смеялся, называл Локи глупым мальчишкой и из раза в раз стоял на своём. Локи ненавидел это, но сейчас и вправду порой хотелось всё это бросить. И почему окружающие часто оказываются так раздражающе правы?