Без меня

Тель-Авив встретил невыносимой жарой. Казалось, солнце буквально выжигало белую кожу Поляковой, а она старательно закрывала лицо широкополой шляпой и темными очками. Такси, как обычно, стоило ровно как минимальный прожиточный минимум в России, но стоило отдать должное услужливым вежливым водителям, приятным кожаным салонам и зарядке для телефона. А также тишине. То, что нужно. Так Кира и добралась до элитного жилого района прямо на берегу моря. Краешком губ выдала какое-то подобие улыбки, когда увидела огромный трехэтажный коттедж своего отца, она уже даже не помнила, когда последний раз здесь была. В грязно-салатовой форме у забора стоял охранник с любопытством рассматривающий Киру. Он медленно подошел к девушке, предлагая свою помощь. Новенький, еще не знает про дочь хозяина дома. Неизменным оставалось одно — паранойя отца усиливалась с каждым годом все больше: забор стал еще выше, охраны все больше, а в дополнение появилось с сотню камер наблюдения на каждом углу. Одно он не учитывал никогда, ставить непредсказуемые пароли не умел. Это их с отцом Голубина даже объединяло. Отец лично встретил Киру на крыльце дома, приказывая дворецкому отнести чемодан дочери в гостевую комнату. Он стоял с сигарой в зубах и легком халате, подмышкой он держал свежую прессу. Рукой гладил подбородок с едва заметной щетиной. Он вдруг неожиданно крепко прижал к себе дочь, восхищаясь её красотой. Он скрывал то насколько больно ему видеть ее, а не её мать, потому изображал счастье. Хотя, возможно, оно было и настоящим. Вот только худоба и синяки под глазами Киры Виктора приводили в замешательство. И грусть в глазах совсем не узнавались в его всегда гордой и бесчувственной дочери. Он не стал ничего говорить и предложил войти коротким жестом руки. Виктор что-то крикнул на иврите двум низеньким служанкам, и уже через секунду на столике стояли два фигурных бокала холодного чая с лаймом. Девушка молча прошла на террасу в зале и плюхнулась в тихонько качающийся от ветра гамак. Отец сел напротив, начиная задавать дочери стандартный скучный список вопросов. «Как долетела? Хочешь есть? Что нового? Как работа?» — Я рад, что ты приехала, правда, какие у тебя планы? — вдруг осторожно спросил отец, а Кира надела солнцезащитные очки, чтобы отец не видел в ее глазах растерянности. — Надеюсь, ты все же приняла решение строить карьеру вне России, — продолжал давить отец, пытаясь вызвать у Киры хотя бы привычный для него гнев с ее стороны, но она только удрученно вздохнула и улыбнулась. Фальшиво. Другого он и не ожидал. — Мы расстались в Глебом, теперь в России меня ничего не держит, кроме подруг и могилы мамы, потому я решила отдохнуть, а затем подписать контракт с французским агентством, — рассказывала без доли энтузиазма Полякова, глядя на сосредоточенного отца. На секунду глаза его заблестели, он довольно, как чеширский кот улыбнулся во весь ровный белоснежный ряд зубов и щелкнул пальцами. Даже не попытался сделать вид, что ему жалко дочь. Через минуту на балкон принесли еще два бокала. Клубничный лимонад. Кира зашипела от соприкосновения десен со льдом. Девушка на секунду вспомнила о Максиме, ощутила едва уловимый аромат хвои на своём запястье, а затем нервно дернулась, вспоминая, что так и не спросила ребят о самочувствии Полины. «Нужно попросить у отца купить симку». — Глебу соболезную, конечно, ему было больно потерять отца, я уверен, — усмехнулся Виктор, эта эмоция удивила Киру, но она никогда не понимала, что там в душе у Виктора, даже не пыталась никогда. А он все думал, если бы погиб, Кира бы хотя бы заплакала? Ведь, казалось, она любит больше мать, которую даже никогда не видела, а не живого отца. Он опять что-то сказал прислуге и те, с двух сторон окружая Киру, повели ее в какую-то из комнат. Казалось, они идут бесконечно, огибая один зал за другим, один коридор за другим, одну ступеньку за другой. И вод долгожданная дверь в покои Киры. В комнате были высокие потолки, огромные панорамные окна, открывающие вид на лазурное море. Огромная кровать с белоснежными простынями и небольшой шкаф, а за стеклянной ширмой коврик для йоги и небольшой телевизор, все, что требовалось для отдыха. — Дайте мне час тишины, пожалуйста, — просила Кира у служанок, те в ответ едва заметно опустили головы в кивке и ушли, тихо закрыв за собой дверь. Блондинка пощупала ткань шелкового покрывала и рухнула на кровать, моментально проваливаясь в сладостную дрему. Перелет и поездка в жаре её изрядно измотали. Правда, поспать долго не удалось, через полчаса в комнату постучался Виктор, принес дочери сим-карту. — Все хорошо? — спросил отец через какое-то время, неловко оглядываясь по сторонам, чтобы не смотреть на дочь. — Да, только очень жарко, не могу найти пульт от кондиционера, — Кира пожала плечами и начала обмахивать себя попавшимся под руку полотенцем с тумбочки. — Сейчас спрошу у прислуги, — Виктор продолжал стоять у входа в комнате и неловко жаться у двери. — Я хочу переодеться в купальник…пойти в бассейн, — намекала девушка, а отец понятливо моргнул и поспешил удалиться. Но первым делом Полякова написала Ане, та смогла успокоить блондинку. С Полиной уже все хорошо, новость она пережила тяжело, но держится. На Киру обиды не держит, но пока еще лежит в больнице, к ней пустили только одного человека. Глеба. Когда Кира это узнала, у нее сперло дыхание. «Зачем он к ней пришел? » Кира вышла к бассейну и легла на голубой шезлонг, отец же все в том же домашнем халате сел рядом, приказывая двум крупным мужчинам перетащить поближе к дочери пляжный зонт. Она не хотела вести бесполезные диалоги, а подобный интерес к ее персоне от отца только смущал и вызывал массу вопросов. Но из вежливости она их ни за что не задаст. Сам расколется. Долго думать не пришлось, к бассейну через десять минут подошла стройная молодая девушка с черными как смоль волосами. Она что-то говорила очень быстро, неразборчиво, на своем родном языке. Отец так нервничал, что путался между тремя языками, порой до Киры долетали отрывки знакомых фраз. — Ты не сказал своей девушке, что у тебя есть дочь? — на русском решила уточнить Кира, а израильтянка молча наблюдала, не понимая о чем речь. Она немного виновато рассматривала Киру исподлобья, а затем подошла к Виктору и извиняющимся жестом поцеловала его в щеку, но увидев злой взгляд блондинки, отстранилась. — Ну, она знает, просто думала, что ты младше, — пожал плечами отец, пытаясь усадить Киру обратно шезлонг. Поляков нервно закатила глаза, предлагая шатенке место рядом с собой. Та, чуть держась за спину села рядом, немного недоверчиво поглядывая в сторону Виктора. — Меня зовут Кира, и я ненадолго, я не буду нарушать вашу семейную жизнь, — вымученно улыбнулась дочка, разглядывая пассию отца. Ей же лет восемнадцать, кажется, не больше. «Не буду лезть в его жизнь. Эта хотя бы не выглядит как последняя…» Мысль она закончить не успела, в дружественной манере израильтянка ее обняла и начала также быстро на английском что-то рассказывать. — Меня зовут Лея, мы с твоим отцом живем вместе уже полгода, он сделал мне предложение, только не обижайся на него, что он тебе не сказал, просто боялся, что ты не поймешь и не примешь нашу разницу в возрасте, — улыбалась Лея, держа Виктора за руку уверенным властным движением. Горячая южная женщина, полная противоположность хладнокровной, утонченной и тихой матери Киры. — Кира! Я должен тебе сказать кое-что. У Леи скоро будет ребенок, у тебя появится брат или сестра, надеюсь, ты рада, и, конечно, ты приглашена на свадьбу, — огорошил отец, ожидая какой-то бурной реакции. Но ее не последовало. Кире оставалось лишь надеяться, что этому ребенку отец уделит больше внимания, чем ей самой. — Я рада, искренне, — опять притворялась, а разве что-то другое остается? — У нас наконец-то будет нормальная семья, — продолжал отец, а Кира усмехнулась и отрицательно покивала головой, закатывая глаза. Она удивлялась такой наивности отца, или его уверенности, что наивна она. — У тебя будет. У тебя появился шанс завести нормальную семью. Жену и ребенка. У меня ты отнял даже возможность общаться с бабушкой и дедушкой. Или ты этого не помнишь?! — буквально прошипела она, а он опешил, согласно кивая головой и буквально прокусывая губу. — Я дам тебе их адрес, — холодным и спокойным голосом бросил Виктор и пошел в дом, Лея испуганно посмотрела на Киру, она не поняла, о чем муж с ней говорил, но явно был очень зол. Блондинка продолжала находиться в доме отца еще около трех дней, она помогала Лее, плавала в бассейне, загорала, немного работала и старалась совсем немного поддерживать связь с друзьями. Больше всех ей писал Максим, интересующийся абсолютно всем происходящим в жизни блондинки. Ее это безумно смущало и умиляло. Но в один из дней Кира поймала себя на том, что ей бесконечно скучно в апартаментах отца, и желание поехать в город победило. Девушка выходит из дома отца, решая, что сегодня намерена потратить круглую сумму в местном ювелирном магазине, благо кредитка отца то позволяла. Она осматривает все вокруг в городе, и ей почему-то кажется, что все слишком симметричное и пластмассовое, как и индустрия, в которой она столько лет существовала. Идеально высаженные в ряд декоративные растения, симметричные небоскребы, в некоторых местах почему-то сосредоточенно много военных в форме песочного цвета. Кира купила себе небольшое аккуратное колечко из белого золота с бриллиантом, и любуясь хотела его отметить кружкой сладкого и холодного фраппучино. Не думая ни о чем плохом садится в машину такси у выхода из торгового центра, называя адрес какого-то ресторана в центре города, который ей настоятельно рекомендовала посетить Лея. Девушка даже не заметила, как в прохладе кондиционера начала засыпать. А тем временем машина везла ее совсем не туда, а в аэропорт… Очнувшись от прикосновения горячих длинных пальцев на своем колене, девушка крикнула, но как только увидела на кисти незнакомца знакомую татуировку, смолкла. А затем начала кричать с новой силой. — Псих! Отвези меня обратно! — Глеб резким движением отстранился от нее и поехал дальше, заблокировал двери, она попыталась чуть ли не на ходу выпрыгнуть из машины, с силой дергая ручку. На глазах наворачиваются слезы, она смотрит вокруг и не понимает, как ей выбраться, что ехать и есть ли в этом смысл. Она дёргает ручку, отползает назад, а он только усмехается. И правда, нашел. Как будто и не терял. Но кто крыса? Кто спалил? — Успокойся, либо ты сейчас едешь со мной в Москву, либо будет вторая погибшая жена у Виктора, теперь Лилиан. Отец тебе не простит. — Кира смотрела в дикие глаза парня и понимала, что он совершенно не шутит. В нем не осталось уже человека. Она молча прикрывала рот рукой и ждала. — Ты — уебок, Фара, — рыкнула Кира, а он даже слишком быстро нажал на педаль тормоза и разблокировал двери. Эта мнимая свобода заставила Киру издать истеричный смешок. Куда тут бежать? В лес? — Пересядь вперед, — и девушка послушно выполнила, смело глядя на парня. Он наклонился к ней, завёл руку между ног, дотронулся до ткани белья, она нервно пыталась отодвинуться, но было так горячо, что тело предательски принимало ласки, реагирую, намекая, что истосковалось по близости. Глеб резко и властно поцеловал девушку и уже чуть более ласково погладил ту по голове. — Пожалуйста, поехали со мной, — Глеб чуть грубо прижимал к своему сердцу испуганную блондинку, шептал ей слово «пожалуйста» на ухо и ждал. — А что дальше? Я приеду в Москву, мы опять несколько недель будем счастливы, а затем ты решишь, что тебе вновь стало скучно. Ты наркоман. Ты алкоголик. Ты изменщик. Ты убийца. Но… я люблю тебя, — признавалась даже не ему, а самой себе девушка, смотря как будто не на него, а как-то сквозь. Он молча слушал и согласно кивал головой, решая не перебивать монолог Поляковой. — Я тебя тоже люблю, — тихо шептал Глеб, прислоняясь губами к горячему лбу блондинки, а та дрожала, облизывала предательски пересыхающие губы. — Поэтому ты должен меня отпустить! — крикнула Кира, нарушая создавшуюся идиллию, но сама не сдержалась и вцепилась в плечи Глеба страстно, горячо целуя. Минута и оба уже на заднем сидении изучают тела друг друга. Вдох. Выдох. Кира проводит вспотевшей ладонью по стеклу, оставляя на нем следы. Вокруг никого на несколько километров. Только ее стоны и его теплые, нет, горячие руки. Платье уже где-то на руле. Она вжимается в него грудью, ни на секунду не прерывая поцелуй, чтобы не начать думать. Чтобы не передумать. Пальцы Киры скользили по мокрой спине Голубина, он остервенело цеплялся зубами за мочку ее уха, нижнюю губу, шею, грудь… И за каждым укусом следует громкий оглушительный крик наслаждения. Счёт времени потерялся окончательно. А они потерялись друг в друге, в себе, в жизни, но только сейчас как будто эта потеря их объединяла. Два вечно одиноких, которым суждено страдать свой век рядом друг с другом. Или страдать отдельно друг от друга. Они сливались воедино, она целовала его и плакала, но не могла остановиться. Она чувствовала, что он полностью управлял её движениями… И моменты каждого движения внутри неё разливался жарким пламенем, вспышка и света в её гудящей голове… Кира возвращается в дом, когда там никого нет, кроме прислуги. Отец и Лея куда-то уехали совсем недавно. Дворецкий как-то недоверчиво взглянул на тонированную машину такси за воротами. Кира уверенно идёт в комнату отца и находит не скрытый ни от кого сейф. Пароль — День Рождения ее матери. Она вынула из сейфа крупную сумму наличных, оставляя отцу записку с фразой: «Деньги обмениваю ценой твоей жизни и вашего ребёнка. Пришли мне фотографии брата или сестры». Они уезжают вместе в аэропорт. Глеб держал Киру за руку всю дорогу до аэропорта. А она где-то в в глубине души даже рада, что вернётся в Россию, потому что ей совершенно не нравилось находиться в Израиле. Жарко. Даже невыносимо душно. Но больше некомфортно от нахождения рядом с отцом. Что тоже душно. — Ты как хочешь, но я помогаю не тебе, а Герману, его бизнесу, — фыркнула она, а затем погрузилась в череду самокопания, когда поднималась по трапу в маленький самолёт. Частный рейс? — Мне надо было выпустить пар на ком-то, потому я использовал других девочек, потому что я не хотел делать больно тебе, — вдруг заговорил Глеб, сидя напротив Киры в бизнес классе. Она помешивала трубочкой томатный сок и даже не подняла не него глаза. — Я могла быть твоей поддержкой, уж точно лучше Леры. Но ты сам не имел ни малейшего желания мне открываться, — пожала плечами Кира, смотря в иллюминатор. Все время полета они обсуждали дальнейшую жизнь, что же их ждет дальше. Вместе или отдельно? Где? Как? Зачем Глебу нужны деньги? Остановится ли он в своих убийствах? Пока было не ясно. В первую очередь ему самому. Расследование зашло в тупик.

Месяц спустя.

Листья медленно начали покрываться неровными золотыми узорами вот-вот наступающей осени. Кира лежала на кровати в комнате Голубина в его немного растянутой футболке. Она уже час разговаривала с Ариной, что восхищенно рассказывала о покупке новой квартиры вместе с Даней, об их поездке в Харьков к ее родителям. К сожалению, бабушка Арины не дожила до этого момента, но рыжая почти не грустила, испытывала только острое чувство несправедливости, что бабушка так много сделала для ее счастья, а результата так и не увидела. Кира же почти весь месяц сидела дома и была погружена в работу над отношениями, над Глебом, над собой. На работу времени как будто не оставалось. Или сил. Или она искала отговорки. Она всячески старалась поддерживать Голубина, который перестал себя так отвратительно вести, был рядом, писал музыку. Кира начала учить новый язык, слушать абсолютно новую для себя музыку, заниматься дома йогой и отвыкать от социальных сетей. Но самое ужасное, она чувствует, что теряет себя. Какой любила себя. Она потухает. Она теряется за спиной своего парня суперзвезды. Глеб с Германом и Славой целыми днями работают, долги компании удалось закрыть за счет денег Виктора, тот, кстати, дочери не звонил, чего Полякова и ожидала. Она ждала только одного звонка. От Полины, что проходила курс восстановительных процедур где-то на курорте в Минеральных водах. Кира застыла в ожидании, когда все-таки осмелилась купить билеты в Казань, где жили ее бабушка с дедушкой. Но это потом, осенью. Но вот Полина вернулась в Москву, встреча была назначена тем же вечером в уютной кофейне недалеко от Лубянки. Орлова долго обнимала встревоженную Полякову, у которой в глазах застыло столько вопросов. — Я не буду томить. Сексуально насилие было именно со стороны Славы, а вот избили меня какие-то левые люди, они же в тот день вкололи мне что-то. Я не помню из лица. Михайлов ещё в первый раз угрожал мне, что если расскажу, меня убьют, потому я ничего тебе не говорила, и полиции, и Арине, — с комом в горле говорила Полина, было ясно, психотерапия не смогла помочь ей преодолеть этот страх. Эту боль. А кому бы помогла? — Вы же расстались? Зачем тебе встречаться с таким извергом, как Слава? — блондинка посмотрела куда-то в потолок, держа подругу за руку, та немного издевательски улыбнулась, притягивая к себе внимание подруги — А тебе? — Глеб меняется, он ничего не употреблял с момента нашего возвращения из Израиля, у нас все хорошо, — но не успела Кира договорить, как заприметила уже давно знакомую машину своего парня. А в ней на пассажирском… Лера. — Что будешь делать? — Полина даже не удивилась, скорее умилялась наивности подруги, которая искренне верила, что Глеб целыми днями на работе, а не в постели у этой беспринципной шалавы. — То же, что и она, — озлобленно, но уверенно начала Кира. — Дам ему все, что он хочет. Она немного невежливо оставляет подругу в гордом одиночестве, оставляя оплату и чаевые на столе, и убегает домой. Подготовиться. Сидя на барной стойке в красивом платье, она нервно точит сломанный ноготь мизинца и ждет, когда же повернется ключ в заочной скважине входной двери. И вот он, заходит чуть выпивший на кухню. Аромат красного вина, едва заметный, но Полякова уже разбиралась в оттенках. — Лера хорошо сосет или трахается? — сходу задала вопрос блондинка, перекладывая ногу на другую. — Лера хорошо подчиняется, — Глеб понимал, что скрывать уже смысла не имеет, да, он все еще не отказался от измен с Лерой. — Я не хочу, чтобы ты трахал других девушек, ну, я так, сообщаю, ради галочки, может тебе будет интересно узнать моё мнение, — Это чтобы выпустить пар, — Голубин говорил ровно, мягко, совершенно невозмутимо, будучи уверенным, что Полякова так просто не уйдет, пока не выяснит причину его измен. — Выпусти его на мне, — она сказала это настолько уверенно, настолько чувственно, что Глеб моментально отпрянул, неуверенный в том, Кира ли перед ним. — Ты уверена, что хочешь знать, что помогает мне выпустить пар? — Да, хочу, — она даже не дрожала, казалось, она была готова ко всему. Уже не удивит. POV Глеб Я почувствовал чувственную дрожь в ее горле, когда она произнесла своими сухими губами эту просьбу, но это же говорило и о бесконечной любви ее ко мне. К моему дурному нраву. К моему диктаторскому деспотичному характеру. Но почему? Почему она все еще меня любит? Почему она не убежит, не скроется, не попросит, кого угодно, помочь ей. Она смиренно ждет меня каждый вечер дома, но уже не звонит целыми ночами, когда я опять пьяный трахаю какую-то очередную суку. Она просто сидит на кожаном диване, купленный нами в Икее, пьет свой любимый зеленый чай, который я покупал ей вместе с целыми литрами шотландского виски. Стоит ли это воспринимать как жест доброй воли по отношению к ней? Или жест любви? Она ведь знает, что заслуживает большего, знает, что я не тот, с кем ей будет хорошо и приятно, как было в начале лета, когда отношения только начинались. Сейчас я вижу перед собой ее, болезненно измученную, с синяками под глазами вследствие нервного недосыпа, с желтыми синяками на ребрах, от моих сильных прикосновений, с сухой кожей и потрескавшимися белесыми губами. Она — истощенное тело, от которого мне хотелось лишь одного — секса. Казалось, ее высокий рост, худоба уже перестали быть столь привлекательными, как были для меня раньше. Я даже не замечу, что ее модельная фигура превратилась в дистрофию. На ней было надето домашнее хлопковое персиковое платье до колена, такое летнее, прекрасное, подобно закату. Колени, к слову, уже были натерты и избиты полом от постоянного моего издевательства надо ртом малышки. Она водила отросшим маникюром по собственному запястью, выжидая того, что я с ней сейчас сделаю. Я сделал шаг вперед и вдохнул ее аромат, волосы ее уже не пахли полевыми цветами, они были похожи на солому, и пахли осенью. Грустной прохладой осени. Кира.… Теперь я даже боялся произнести ее имя, насколько же быстро статная и недосягаемая девушка, волшебница и мечта всех моих кошмаров превратилась в это ничтожное, умоляющее меня существо, прогибающееся подо мной из-за любви. Глупое чувство. Почему она верит в него? Или верит в меня? — Глеб, — только слабенько окликнула меня своим звенящим голосом она и разбудила от моих мыслей. Она также неподвижно стояла, чуть вскинув подбородок вверх, стараясь рассмотреть мои дергающиеся вены и скулы на лице. Резко я шагнул ей навстречу, оставляя между нами пару сантиметров, она испуганно взглянула в мои глаза, но стойко продолжала терпеть это ужас. Минуту я наслаждался ее подчинением, ее безответной любовью ко мне, которую она признала. И мне призналась. Только она хотела что-то произнести, как-то пробудить меня из охватившей агонии, я уже был готов сделать то, что она просила. Затащить ее в омут моего лично ада с головой. Я с размаха ударил щеку девушки тыльной стороной ладони. Она пошатнулась, но все еще стояла. Молча. Смиренно. Покорно. Щека Киры впервые за долгое время приобрела красноватый оттенок, убеждая меня, что она все еще жива, что ее бледность не результат деяний смерти, что она не чудится мне после очередной дозы героина в вене. Она жива, а я мертв. Прильнув к ее щеке своими губами, я медленно спустился к шее, заставляя грудь девушки, заключенной в неловкое платье, нервно вздыматься и трястись. Ее глаза нервно бегали по комнате, на меня Кира смотреть не хотела. Ей страшно, но она осознавала, что сама этого просила. Я усмехнулся ей прямо в лицо, подходя к своему огромному красному шкафу, откуда достал веревку, медленно связывая запястья девушки. Я чувствовал, что член заметно напрягся, находясь только лишь в предвкушении этой долгой ночи. Я целенаправленно открыл окно целиком, позволяя луне, звездам и тусклому уличному фонарю озарить комнату, чтобы она видела все, что я с ней делаю. Я практически броском кинул девушку на свой когда-то рабочий стол. Она упала туда спиной, чувствуя резкую боль от соприкосновения с деревом, но продолжала молчать и не издавать ни единого писка, как я и просил. Я снял со своих брюк кожаный ремень, подаренный Кирой недавно в честь восстановления наших отношений. Большая ошибка. Я перевернул Киру на живот, заставляя ту нагнуться и упереться лбом в шершавый стол. Мне было приятно видеть именно так юную деву. Я резко отбросил подол платья вверх, открывая своему взгляду кружевное черное белье блондинки, пока та продолжала молчать и послушно выгибать задницу в мою сторону. Я уже предвкушал, как она будет кричать, как будет изгибаться, но не сможет встать. Я разрезал ее мешающее платье и для виду предложил ей его в виде кляпа, конечно, засовывая его ей в рот без особого разрешения. Первый оглушительный удар ремнем. Кира дернула ногами, и выгнулась, ее глаза резко вылезли из орбит, а на коже красовалась синяя полоска. С каждым ударом мычание через кляп становилось все менее отчетливым, а дыхание менее прерывистым, она обмякла на этом столе, уже привыкая к жгучей боли и оставленным синякам на фарфоровой коже. Но мы только начали. Я отбросил ремень в сторону, поглаживая руками ее костлявую задницу, а затем разрезал и кружево ее трусиков, касаясь ножом кожи, оставляя на ней тонкие, еле заметные порезы, как от касания бритвой. Своей рукой я начал исследовать нежную плоть. В этот момент раздался еле слышный стон через кляп. Я вошел в нее пальцем, что ее не особо удивило, но сразу же добавил второй, стоны стали громче, теперь она извивалась в моих руках подобно змее. Я лишил ее рот кляпа, дав ей облизать мои пальцы, она чуть смущенно сделала это, кидая на меня первый замороженный взгляд. — Глеб, — опять окликнула она меня, заглушая во мне любое желание, продолжать эти издевки, но не ответить я уже не мог. — Да? — спросил я сухим голосом, в котором на секунду появилась какая-то несвойственная мне давно нежность и забота. — Я люблю тебя, — произнесла она, как будто специально. Она хотела, чтобы я чувствовал себя виноватым, виновным за все то, что я делаю с ее душой, с ее телом, каждый вечер как возвращаюсь домой. Я заполняю ее полностью. Я выпускаю с ее помощью пар, но ни разу не делал с ней того, что делал с другими. Любил ли я ее? Да. Хлесткий удар по щеке, она не должна была этого говорить и вводить в меня в ступор опять. Снова. Резко переворачиваю ее, заставляя сесть на болевшую пятую точкиу, и резким толчком заполняю ее. Она издает громкий вздох, опираясь связанными руками на поверхность под ней. Она кричит и закрывает глаза, я резко хватаю ее руки, отчего та падает головой на дерево и постоянно ударяется о него головой, пока я продолжаю неистово долбить и насаживать измотанное тело модели на себя, вводя свой член в нее до основания. Двигаться в ней легко, ее лоно уже привыкло ко мне внутри, но почему-то удивительно хорошо и тепло в ней, такого, я не помнил ни с единой из шлюх, в которых недавно побывал. Кончаю внутрь. Плевать на нее и ее организм. Куплю таблетки. Потом. Я смотрю в ее безликие глаза, наполненные обидой, но любви в них больше. Я схватил ее сухие волосы, ставя перед собой на колени, а после развязал ее руки, одним своим видом намекая, что девочке предстоит сделать. Кира покорно, без лишних слов распахнула глаза, невинно кинув на меня робкий взгляд блестящих от немых слез глаз. Рывком заставляю девушку на коленях подползти ближе, а она нервно потирает сдавленные запястья, робко беря в руку набухший возбужденный орган, она медленно водит рукой, уже не в первый раз, но каждый раз несмело и скромно. Как будто для нее все это впервые. Схватив ее за волосы, заставляют ее буквально заглатывать член до самого низа, чувствуя, как рвется наружу рвотный рефлекс, ну ничего, скоро ты привыкнешь к глубокому горлу. Ее длинные волосы всегда помогали мне управлять ее головой в этом непростом деле. С каждым рывком, моим рывком, Кира стонет все громче, тщетно пытаясь прокашляться, но лишь в который раз заглатывает и терпит, пока я до конца не перестану кончать внутрь нее. Я смотрел на нее сверху и думал о том, что же могу ей еще показать и что могу с ней сделать, а потому на секунду отошел и оглядел ее хладное тело, продолжавшее сидеть на коленях посреди кабинета. Я взял ее онемевшую руку, направляясь в спальню, как будто специально растягивая все напряжение, напрягая даже самого себя. Она закусила губу, на которых до сих пор оставались следы от недавнего минета. Кира только стиснула зубы, все так же гордо вскидывая голову. Я показал ей кивком на кровать, на которую она послушно легла, позволяя мне зацепить к изголовью несколько наручников, после заключая в них ее тонкие запястья, которые, казалось, могли легко из этих наручников выбраться. Она впервые задрожала. Она испытала страх. А я чувствовал от этого дикое удовольствие. Я откупорил стоящую на комоде бутылку виски и сделал глоток, чуть зажмурившись от горячего ощущения в горле, а затем аккуратно залил немного в горло Киры, несмотря на то, что прекрасно знал, как влияет на девушку крепкий алкоголь. Она обмякла вмиг, расслабившись и погружаясь в сон, но спать я ей не позволю. Я навис над ней, рассматривая возбужденную грудь модели, царапая ногтями кожу на животе. Она покраснела. Я легко поцеловал ее, чувствуя, что сам поддался нежности на секунду, вспоминая первый раз с ней, вспоминая, как был нежен и добр, но лишь до тех пор, пока не вспомнил о своем диком всепоглощающем желании. Я усмехнулся своим собственным мыслям и впился в ее губы властным поцелуем, не терпящим возражений. Только девушка начала мне отвечать, как я отстранился и достал полоску ткани из-под подушки. Я резко отстранился, оставляя девушку в недоумении в положении с завязанными глазами, а ей оставалось лишь на слух воспринимать все окружающее ее сейчас. Я вернулся через минуту, держа в руках форму для льда, помещая ее над голым телом девушки, начиная сбрасывать на нее кубик за кубиком, что начинали таять на горящем животе моей жертвы. Схватил один из кубиков зубами, проводя им от уха до шеи, а затем к самому низу живота, нежно обводя лоно девушки холодным таящим кубиком, а она вся покрылась мурашками, но не переставала намокать. Правильно. Эта жидкость тебе еще пригодится. Я заставил ее взять один из кубиков в зубы, наблюдая, как он тает в ее сладких пухлых губах, не сдерживая себя, чтобы еще раз дотронуться до них своими губами. Я отцепил руку девушки, чтобы поставить ту ко мне раком. Она послушно выгнулась в ожидании. Я достал предмет изощрения из прикроватной тумбочки, который всегда закрывал и запрещал Кире даже совать туда нос. Маленький шарик растягивает ее сзади. Еще один, растягивая колечко мышц, проникает внутрь вслед за первым. Девушка громко вскрикнула впервые за весь вечер, а тем временем вошел третий шарик. — Будешь кричать, сделаю еще больнее. Тишина, — вслед за третьим, я резко вставил еще два шарика, еще большего диаметра. Она застонала и двинула бедрами навстречу моей руке, за что получила звонкий шлепок. Кира застонала и прогнулась, прижимаясь грудью к кровати. Она так дрожал. От боли, которую приходится терпеть. Девушка застонала еще громче сквозь зубы, сдерживая звуки, как я и просил. Я на секунду опять вспомнил, что люблю ее, а не просто трахаю, позволяя ей стонать и кричать, чего не привык позволять никому. Я вдруг резко прекратил все воздействия на ее организм, выпил глоток виски и ушел, оставив девушку спать в одиночестве. Не хочу больше прикасаться к ней, пока она сама того не попросит. . . . Я пью до дна этот бокал. Ты одна, слава богам Без тебя моя душа — мангал, Без тебя я бы ненавидел того, кем я стал. Я доливаю себе Хенни, после Я проникаю в нее движением. На твоем месте это пошло Вставать на колени прямо здесь, пред отражением. . . . Строки в голове Голубина рвутся наружу, но уйдут вслед за ним, и будут давить на него из раза в раз, день за днем, пока не сведут с ума, пока не сожгут, пока не заставят признаться себе в том, что ОНА — важнее всего, что у него было. Выстрел. Очередной человек погиб, причастный к тому, кем он стал. Но он знал, так будет лучше. . . . Моя башня кипит, Эми Уайнхаус type shit Я стрелял так близко — много брызг Мои тряпки все в чужой крови, крови Мы как башни-близнецы Она боится за мою жизнь Хаслю так, как будто на мели Шмотки все в чужой крови, крови . . .