Сложности.

      — Я не хочу умирать… Я так не хочу умирать!.. Тобирама… Я очень хочу жить…       Пой да плачь ты, как проклятый безумец. Не думаешь, что заслужил всего этого? Не гляди в пустоту, ища ее. Не ищи черный шелк волос и тростника кисть. Нет ее.       Помутневший и усталый взгляд темно-оранжевых глаз неотрывно фиксируется на полупустой чашке с саке. В непроглядной темноте можно было различить лишь белокурую голову, лежащую виском на столе, чьи волосы значительно подросли в длине, скрывая один блеклый глаз из протеза. Потрескавшиеся и побелевшие губы сомкнуты в тонкую линию. Бледная, словно у мертвеца, рука сжимает посудину. Неподвижен, словно статуя. Лишь один глаз обладал физиологическим блеском, но никак не живым, словно на оба глаза он обрёл протез. Жив телом, однако мёртв духом.       Стоящая рядом свечка давно уже истлела саму себя, оставив лишь расплавленный парафин на дне банки. Где-то за спиной на улице стрекочет сверчок под светом полной лены, наполняя эту темноту пугающим колдовством и липким бархатом, светлой «тенью» падая на могучую спину мужчины, на старый пыльный пол с пустыми бутылками саке и на сотки свитков и бумаг, разбросанные по комнате, словно хозяин дома срывал на них свою ярость, в гневе уничтожая все на своем пути. Клочья бумаг и раскрытые небрежно свитки лежали в собственной пыли одиноко и брошено, некогда будучи единственным приятным времяпровождением Белого Принца.       Голова трещала… Уже какой день? Хотелось спать, но куда деть все мысли в белокурой голове? Тело устало, но почему глупое сердце тогда все еще бьется? А ведь давно пора закрыть глаза — время унесло за полночь… За годы. И только стоит прикрыть глаза, как…       — Тобирама!       Мужчина вздрагивает. Опять. Снова голос в голове. Сладкий фантом и прекрасное наваждение не даёт закрыть глаза ни на минуту. Будто она рядом. Будто она в другой комнате лежит и позвала своим возмущенным, звонким и наглым голоском, закинув ногу на ногу, держа в зубах деревянные палочки, секундой ранее опустошив чашечку с рисом. Будто стоит сейчас зайти, как эта чаша в него полетит, а следом зазвенит ее смех. Будто она его ждет за закрытой дверью, но… Сколько бы он не шёл за её голосом, сколько бы он не искал её по дому, Тобирама не находил её нигде.       И, словно на этот раз — особый случай из всех, белокурый шиноби встаёт с поверхности стола. Лунный свет слишком резок, чтобы сгладить углы исхудавшего тела, заостряя без того впалые щеки и придавая скулам остроту заточенного куная. Стоит, думает… Это сон? Он жив или мертв? Надежда теплела в груди, и мужчина снова обходит дом кругом. Под каждым шагом пол скрипит, словно предупреждая, что никого, кроме него самого нет, что стоит остановиться, пока он снова не разочаровался в своим глупостях. Однако он идёт дальше. Боится, но идёт дальше, медленно ступая по старому полу, взглядом ища… Её.       Одеяло небрежно собрано в углу. Небольшой низкий столик опрокинут и сломан пополам. Чернильница высохла на полу, свидетельствуя, что уже давно как тут царит одинокий беспорядок, после очередного буйства мастера стихии воды. Через прикрытые окна ни один лучик солнца, ни луны не проходит в эту берлогу снежного тигра. Так тихо… Ни единой души.       И снова никого.       Умереть бы в духоте объятия… Умереть бы хоть в ненависти твоей, утонуть в гневе… Да захлебнуться бы гарью твоих выходок!

***

      Время так беспощадно…       Седеют волосы на голове, слабеет некогда сильное тело и тускнеют глаза.       Мы рождаемся в этот мир, не зная об этом, не желая того, и умираем так же, будучи в неведений. В этой жизни нет никакого права выбора — все предрешено. Лишь иллюзия… «Что надеть, что съесть и куда пойти?» Мы созданы из глины и вернёмся так же к земле. Точнее… Под землю, став кормом для червей, которым будет все равно, кем ты был при жизни, сколько денег имел и какой властью обладал. Никому не сбежать от этой участи. Рано или поздно, чего бы ты ни делал, куда бы ни шёл и какие планы бы ни строил каждого ждёт тупик — футляр под параметры мертвеца.       А ведь у мертвеца были желания…       «Я не хочу умирать! Тобирама, я не хочу умирать! »       … Цели…       «Ты да я — вместе! Мы станем мостом для других! Я понесу всю тягость, чтобы браки между нашими кланами стали законны! »       … Возможности.       «Я сверну горы, если это того будет стоить! Я отдам свою жизнь, чтобы быть с тобой.»       Но это лишь иллюзия. Закон не срубить топором. Правила не изменить. Слишком много крови было пролито, чтобы все забыть. Слишком много ненависти они посеяли, чтобы смиренно закрыть глаза. Сенджу и Учиха не дано быть вместе — кровавая печать ляжет на гроб.

«За тебя все решили давно. У тебя нет права выбора ни на что!»

      Чёрная капля чернил капнула на поверхность белого холста, а за ней и прозрачные капли слез, которые тут же впитались в сухую бумагу. Тонкие пальцы, держащие кисточку дрожат, отчего запись на пергаменте становится невозможной — иероглифы размазались.       Мейлинг убирает кисточку и закрывает банку с чернилами. Опять… Сегодня не получится написать ни одной страницы. Как и до этого дня. Скорее и в будущем бумага будет оставаться чистой и пустой. Жизнь остановилась.       Зашедший в комнату Мадара подходит к девушке и кладёт руку на её плечо, на что она улыбается уголками губ и берет его за руку. Золотые обручальные кольцо блестели под лучами солнца на их пальцах, что не оставляло сомнения о том, насколько они близки. Ближе, чем кто-либо.       Поставив на рабочий стол красную шляпу с символом огня на носу, Мадара ложится на кровать, взглядом впившись в потолок.       — Сегодня…       — Я знаю какой сегодня день, — прерывает Мадара и, закрыв глаза, ложится на бок. — Не напоминай.       Время… Медленно, но так беспощадно продолжает идти вперёд. Тик-так! Тик-так! Стрелки бегут друг за дружкой. Циферки сменяют друг друга. Песчинки падают на горку… И, кто знает, может быть этот песок засыплет твой гроб?       Мейлинг молчит. Слишком болезненно для всех. Никто не хотел вспоминать то, что было, хотя никто и не забывал. Такое не забыть. Не забыть, если выдернуть часть твоей жизни из колеи. Один день из трёхсот шестидесяти дней в году максимально приближал их к смерти. День траура… Самопожертвования… Несчастной любви.       — Томоэ хотел потренироваться с тобой, — снова нарушает тишину Мейлинг. — Удели пожалуйста ему немного времени. Он нуждается в отце.       — Хорошо.       Был ли Мадара таким раньше? А раньше это как давно? Очень давно? Может где-то лет пять назад? Тогда таким он не был. А потом? К сожалению, да.       Жизнь… Опустела.       Тик-так! Тик-так! Скоро и до тебя дойдёт очередь.       Кто-то ищет в ней спасения. Кто-то искал в ней силу и злобу… Но что найти в улыбке мертвеца? Вы найдете лишь кончину свою.

***

      Ветер ворошил волосы жителей Конохи, игриво проходя сквозь одежду и щекоча кожу. Быстрый и ловкий, вольный и «живой». Совсем как юноша… В отличие от своих собратьев — других четырёх стихии. Оглянуться не успеть, как уже и осенние тучи сменились белым хлопком серебра… «Юноша» играется морозом, оставляя за собой следы инея на окнах, окрашивая всех жителей лесов в его любимый окрас зимы — в белый бархат, а некоторых отправляя в спячку. Разгоняя тучи и собирая белое стадо овец для снегопада, ветер сбрасывает свои драгоценности на крыши домов, скрывая их под белой шапкой. Озера покрылись льдами. Ветки распушились серебристым инеем.       Тик-так! Тик-так! Он сдует три месяца в календаре в своей пурге и буре.       Моргнуть успей, давай же, реще!.. И зима сменилась весной.       Ветер волен, как никто… Гуляет сам по себе, что даже дворовая кошка позавидует. Сестра-землица дала работу — рассеять семена своих детей по миру. Разве это дело сложное для Ветра? Раз и два — новые побеги увидели солнечный свет. Листья зеленеют… Ручей журчит, играется. Вода — источник жизни, что дарует дом все своим хвостатым жителям в своих объятиях.       Надо же… Время пролетело. Успей же разглядеть мир вокруг!       Зелёный лепесток сорвался с ветки — Ветер понёс её волной по небу. Кружится, играется, мчится через крыши домов, минуя несколько пар влюбленных, детей и стариков. Проходит сквозь тонкие щели, то высоко, то так низко пролетая прямо над макушками людей, проскользнув через петлю времени.       Для Ветра время никчемна… Что она есть, что её нет. А листок, с которым он игрался, вдруг потерял свой ярко-зелёный цвет, с каждым разом становясь все суше и коричневее, разлагаясь день ото дня       Тик-так… Уже осень, друг мой.       Жухлый коричневый листок наконец-то остановился… Бочком осела на белую надгробную плиту, чье белизна уже успела потерять свое былое сияние. Почва стала рыхлой и холодной, впитав всю влагу тумана. Потрескался белый мрамор, не в состояний бороться со временем, но все же сумела сохранить выгравированные в ней иероглифы:       «Тобирама Сенджу».

***

      А ветер все гуляет… Шальная и блудная. То, морозит реки, скалится своими клыками резкими, то обнимая нежно, обливая бризом, щекоча кожу ласковыми касанием. Но время идет… Бежит, не давая даже оглянуться. Седина на макушке растет, а глаза стекленеют. И нет больше той ненависти к миру, лишь неутолимая жажда схватить за хвост Время, да хоть пасть ниц, прося замедлиться, ибо жизнь секунда за секундой ускользает из-под сжатых в кулак пальцев, словно безликий туман.       Учиха Мадара горел в своей обиде, в своей злости и ненависти, в которой виноват только он. И ни одна плоть — ни живая, ни мертвая, не может дать и толику того облегчения, в котором он нуждался. И все в мире приносит боль, а утолить ее никак. Ни жена, ни дети, которых он любит. Ни дом, ни мир во всем мире, ни новый глоток силы и воздуха, день ото дня заставляющие его бренный корпус шевелиться — существовать, но не жить.       Он виноват. Он не смог пойти против отца — против его слова. Как марионетка, которым управляет мертвец. Словно запрограммирован, словно пал в лапы генджицу, что не может сказать «да, будь с тем, с кем хочешь». И он не смог. Зачем жить и быть кем-то великим, когда ты не можешь противостоять призракам своего прошлого?       Но когда-нибудь и его боль утихнет. Когда-нибудь… сегодня.       Взгляд Хаширамы кричащий — «пришло время». Бог Мира Шиноби волнуется, подрагивает от ожидания, смотря на своего друга. А лицо у него действительно доброе, а морщины придают ему вид старца, который не прогонит даже демона. А «демон» был уставший, с черными глазами, чьи волосы пустили серебро сквозь воронье крыло.       Клон, если его можно так назвать, безвольной куклой сидела на стуле, опустив безликое лицо в пол, обмякнув, как труп. Мадаре не терпится, поэтому он берет кунай с печатью на конце, буквально опуская во внутрь неживой куклы, после чего Хаширама складывает ладони вместе, сосредотачивая чакру по всему телу.       И они… так ждали этого момента. Каждый представлял эту секунду по своему, готовя слова, но эмоции берут вверх, и оба молчат. Бог Мира Шиноби и Демон Учиха ждут. Наблюдают. Надеются.       Клон зашевелился. Забурлил. Конечности стали покрываться слоями земли, меняя цвет и структуру, превращая «ничто» в «некто», делая из глину человека. Творцы сие голема отходят назад, не ожидав шипения, словно действительно глина, из которой высушивали всю влагу. И цвета переливаются один за другим, меняя лицо, руки, ноги… Так ли создавал Творец-Бог своих любимых питомцев?       Как ее зовут?.. Ее имя! Он кричал это имя. Он звал ее по ночам в слезах! Он обещал, что защитит, но все случилось наоборот — она отдала глаза. Она его защитила… И она сейчас смотрит глазами в которых нету блеска на него самого. Белое на фоне черного, как луна на фоне беззвездной ночи.       И ее имя… Никто не смеет носить это имя, кроме нее!       — Брат мой? — Голос с хрипоткой, вольный, но удивленный. — Хаширама?       Она вся такая же, но только бледная, как… Смерть?.. Какая ирония.       Черные волосы змеятся на спине. Челка чуть прикрывает глаза. Припухлые бледные губы с трещинками, как на бочке глиняной вазы. Рост… Вес… Для нее Время стало посредственным, как и она для мира, стоило ее сердцу прекратить биться.       — Изуна, — срывается шепот с губ Мадары и в голову ничего не приходит, кроме как спросить: — К-как ты?       Девушка в непонимании нахмурилась, после чего улыбнулась, собрав кулаки по обе стороне бедра, желая кинуть в ответ какую-то язвочку или издевку, но взгляд мертвых глаз падают на хомут Хокаге на теле брата, на эти морщины и усталость в глазах. И ее лицо проясняется, словно она черпнула своих воспоминаний.       — Такое чувство, будто… — и Изуна закашлялась, закрывая рот руками, но тут же замечает бледность своей кожи, что приводит к новому удивлению. — Почему я…       И Хаширама делает осторожный шаг, пытаясь вспомнить хотя бы одну из объяснений, что он придумал за все эти годы. Он смотрит на Мадару, но тот лишь опускает взгляд, стыдясь правды. Значит, ему — Богу, и положено сказать всё.       — Ты не помнишь?.. — Осторожно спрашивает Сенджу. — Изуна-чан, ты умерла десятки лет назад. Ты долгое время боролась с ранами после изгнания. Ни моя, ни Тобирамы и даже чакра Мадары не спасла тебя. Неужели ты всё забыла?       — Но я жива!       — Изу, — зовет брат, чей голос стал тихим и слабым. — Нет… Ты мертва, но сейчас в мире живых.       Она не понимает и молчит. Не веря в сказанное, Изуна спокойным шагом подходит к окну, смотря как за окном бурлит жизнь в Конохе. Как будто ничего и не было. Солнце так же стоит на зените, птицы так же возвращаются после миграции, а шиноби, как и раньше готовились к заданиям. Но мир остановился для неё, пока она была… Мертва? Не верится.       Изуна посмотрела на свои руки, ладони, кисти и предплечья. Взглянула в небольшое зеркало, лежащее на подоконнике и видит землянисто-серого цвета кожу лица, белые зрачки в чёрных склерах, трещину от подбородка, удваивающая ближе ко лбу. Она не чувствовала как расправляются лёгкие в груди, как бьётся сердце или как работают её органы внутри неё. И нет воспоминаний той агонии боли, что душило в моменты последнего свидания с этим миром. С ЭТИМ МИРОМ.       И она начинает вспоминать… Как фантомные боли, чувствуя жар лихорадки и холод дуновения Смерти на своем затылке. Помнит шепот извинении, слезы темно-оранжевых глаз и мольбу не покидать ЭТОТ мир.       — Я… умерла. — Не веря сказанному, повторяет девушка.       Мадара подходит к ней и, приложив ладонь к её щеке, слегка улыбается, отчего вокруг губ появляется видимая морщинка. Время не пожалело его с лица, но во всем остальном он так и не изменился. Седых волос на чёрной макушке не так сильно видать. Атлетическое телосложение хорошо сохранило в нем силу и энергию. Лишь глаза… Взгляд был тяжёлым и глубоким. Как у того, кто долго и долго ждал, страдая каждый день и каждую секунду.       — Я так рад тебя видеть, — горько произносит брат, сдерживая дрожь в голосе. — Ты так… Не изменилась.       Мадара не находил слов, молча смотря на сестру, которая удивительно не изменилась ни на день после своей смерти, в отличие от него, который успел постареть. Он ждал этого момента так долго, но сейчас, когда время пришло… Слова будто кончились в этом мире!       — Мадара… — Сделав шаг, Изуна обнимает родню, вдыхая такой знакомый аромат пыли и пепла. — Это был мой выбор.       Хаширама улыбнулся. В Мадаре было столько эмоции — счастья и желания обнять весь этот мир, закричать, заплакать и упасть на колени, прося прощения. Но он стоял и смотрел в лицо, кто был кровь от крови, плоть от плоти Учиха — семьи, дома, мамы и папы.       И слов не надо. Им хватает взгляда. Хватает одних объятий. Пока не срывается вопрос с мертвых губ:       — А где Тобирама?       Хаширама смотрел на неё прямо, одним лишь взглядом говоря ей, одним лишь взглядом объясняя.       — После того, как ты скончалась, Тобирама был сам не свой, — набравшись смелости, говорит Хаширама. — Много пил. Он был озабочен мыслью тебя вернуть. Чего он только не испробовал…       — Хаширама, где ОН? — твёрдо спрашивает девушка.       Сенджу отводит взгляд и сжимает руку в кулак.       — Тобирама умер четыре года назад, — отвечает за него Мадара. — Он пал в бою от рук братьев Кинкаку и Гинкаку, чтобы дать время на отступление своей команде. Ему не хватило буквально немного времени, чтобы доработать технику воскрешения. И мы с Хаширамой продолжили его работу.       Изуна молчит. Слишком много информации за раз. Слишком все неправильно.       — Это так странно, — шепчет куноичи. — Я не чувствую себя живой, даже стоя здесь перед вами. Может, не стоило воскрешать? Я словно спала и… Зачем? Что мне делать?       — Это не просто понять, — соглашается Хаширама. — И это против всех законов природы. Поэтому про эту технику никто и никогда не узнает.       — Я хочу дать благословение, — заговорил Мадара. — Он заслужил… Ты — тем более.       Изуна поджимает губы, сдерживая поток слез. Старший Учиха подходит к древесному клону друга, засовывая кунай с печатью. И она встрепенулась.       Смотря на то, как клона покрывает чешуйки и ткани, Изуна чётко узнавала фигуру и броню Тобирамы. Вскоре его лицо было собрано, а волосы локон за локоном возвращались на места. Пустой и серый взгляд смотрел на пол, а плечи были опущены.       Когда техника заканчивалась, тело Тобирамы стал испускать дым, а взгляд понемногу проясняться. Хаширама подходил к брату и, не успел он ожить, как старший брак заключил его в объятиях. Проснувшись от долгого сна, альбинос носом утыкается к шею брата, узнав его запах.       — Хаширама, что ты делаешь?! Отпусти меня!       И он ворчал. Как обычно. Пытаясь спихнуть родного брата, Тобирама вцепился в его плечи и только потом обратил внимание на свои серые, потресканные как старая глина, руку. И посмотрев дальше, видит Мадару и…       — Изуна, — шепнул альбинос. — Ты жива… И я?       Хаширама выпускает его из объятии и, приложившись лбом к его лбу, потрепал за загривок белой макушки. Тобирама, не полностью осознавший ситуацию, после тёплых встреч брата, во все глаза смотрит на Изуну. Стоящая как всегда позади Мадары, в полном боевом облачении.       — Вы закончили технику воскрешения, — догадался Тобирама.       Воскрешенная Учиха обходит брата и неловко начинает обнимать Тобираму, который все ещё не верил своим глазам. Её тело было холодным, но запах остался таким же. Было неловко перед братом и сварливым Учиха, но жадность на эту встречу… Желание ощутить ее рядом еще раз! Вдруг не получится никогда?       — Я ждал тебя пять лет, — шепчет Тобирама, так и не решаясь её обнять, словно она может испариться. — Я пытался все вернуть.       — Я знаю, — прерывает слова альбиноса девушка. — У меня не хватило сил. У тебя не хватило времени.       Не насмотреться! Не надышаться! Невозможно обнять так, чтобы хватило! Он умирал от каждого слова! От ее присутствия и касания. Не было в этом похоти и желания овладеть. Не было ничего грязного! Была лишь чистота в девственной красоте, что при жизни так никому и не досталась. Вся в черном, но бела своей всемогущей души. Разрывая проклятья Учиха. Разрывая все преграды… Снова прильнув к его рукам.       Мадара отходит назад, больше не желая мешать и быть помехой. Внутренний голос утих, голоса пропали. Хотелось просто насладиться тишиной. Ему есть, что рассказать ей, но пусть сейчас побудет белым хорьком.       Тобирама не верит своим глазам! Брат остепенился! Он тенью прошелся по его дому, бросив взгляд на юных шиноби, коротко кивнув Мито, которая с улыбкой склонила перед ним голову, собрав ладони вместе. Говорить было не просто, но желание знать о прошлом пересиливает все. И он слушал… Просто слушал.       Мейлинг обнимает горячо и сильно. Плачет навзрыд, от радости не в состояний себя контролировать. Изуна улыбается, будучи рада видеть подругу и жену брата. Она обнимает своего племянника, назвавшись чужим именем. За большим столом двух семей тепло… Со стороны и не подумать, что двое из них не с этого мира. Хочется остаться, но сердце тянется к столу другой семьи.       Они прощаются в ту же ночь. Хочется наверстать вечность. Они рядом, стоит только призвать их. Они будут щитом, только дай им возможность! Будут корнем огромного дерева. Будут мостом, через которую переправят живых. Проблемы мира шиноби не кончатся никогда. Пора бы отдохнуть им двоим. В конце-то концов без них деревня не канула в бездну? Вот и пусть жизнь считает их мертвыми.       — Я решила, как закончу свой роман, — говорит Мей, черкнув чернилами по листу. — Это будет счастливый конец.       Мадара кивнул, переводя взгляд на наследника, готовый его тренировать. Действительно. Этот конец можно назвать счастливым.       Ведь они наконец-то вместе. Идут бок о бок, защищая друг друга. Защищая Коноху с тени, пока их братья защищали на свету. Кто знает? Может быть, когда-то и они присоединятся к дуэту двух зомби? Но это неважно. Они потеряли столько лет, но теперь у них есть целая вечность. Будут жить, пусть и в мёртвом теле, но главное рядом друг с другом.       Преодолевая сложности.       Вместе.