Немного в положении

      Дома Пак вообще был молчалив, до самого вечера прятался в коконе одеяла и боялся, что Хосок увидит следы прошлой ночи. А там начнутся вопросы. А разговаривать с хеном, парень совсем не хотел. Его и без того терзало все что только можно было и нельзя. Чон, выслушав его, точно бы развел руками и назвал дураком. Ой, а Тэхен бы еще хитро прищурился и, вероятно, уже точно строил планы на предстоящую свадьбу. Все в бело-красно-розовом варианте, с нежными нотками фиолетового, потому что фиолетовый, по мнению Кима, — это цвет любви, самой крепкой любви в мире. Да он бы точно был прекрасным организатором, продумав все до мелочей, особенно дизайн.       «Так! Стоп! Почему я думаю про свадьбу! Да еще и с Юнги! Черт! Черт! Черт!» — мысли убивали. Чувства душили. В голове каша. А еще сон приснился странный. Ностальгический. Моменты прошлого, где он и Юнги. Где их встреча и, кажется, то как Пак осторожно завоевал любовь старшего. Хотя, это произошло само собой. Просто в один момент они поняли что любят друг друга, немного затянули с осознанием взаимности. Хотя вот Чимин уверен, он был открытой книгой. Его маленького и наивного трудно не понять. Отсюда мысли из радужно-игривых перетекают к заключению того, что Мин — мудак редкостный и уже тогда фривольно игрался с чувствами трепетно влюбленного мальчишки. А Чимин, дурак, был слеп и не заметил игру под маской фальшивой искренности.       — Нет! Не могу! Нельзя про него думать! — выдохнул Пак, наконец встав с кровати и осмотревшись. Дома было тихо. Хосока не было. Но о его присутствии немного ранее говорила еда под пищевой пленкой в тарелке. На губах омеги тут же расплылась улыбка.       — Ах, Хосоки-хен, авуу… И я люблю тебя… Но в этом не хватает кокосового масла, — подметил Чимин и полез в холодильник. Но разочарование настигло его быстро. Потому что его любви не было на полках. Не было нигде.       — Ну ладно, хен! Я все равно его куплю!       И все же собрался прогуляться. До ближайшего маркета, например.       Вечерний воздух крупицами мечтательной росы окутывал улицы и горожан. Все вокруг Чимину казались такими ленивыми, немного сонными, но счастливыми. Только семь часов, но в небе уже не блестело солнце, скрывшись за высокими тенями холодных зданий и домов на узеньких улочках с песочным отливом. Приятно. Прохладно. Но от смеси запахов у Пака немного голова закружилась. И тошнотворный комок к горлу подкатил. Ему стало неудобно. И прогулку до маркета, парень изменил на путешествие в один любимый парк, где в это время таинственным светом блестели в желтизне круглые фонари.       Немного людей гуляло в прекрасную погоду выходного дня. А Чимин как в грустном сопливом фильме только разве что не под слезливенький саундтрек с сильной вокализацией и нотами прям вот сопрано в его самом лучшем виде, и сначала так пианино, а потом немного примесь ударных и инструментализация такая, что невольно на депрессию пронимает. Да, вот у Чимина такое настроение. Он сидит на лавочке и смотрит просто в небо, замечая движение гибких веток с молодой листвой. Как-то быстро наступила весна.       — Извините, рядом с вами присесть можно? — интересуется симпатичный омега в интересном положении. Пак смотрит настороженно и кивает заторможено, по инерции отодвигаясь на деревянной лавочке немного в сторону. .       — Д…да. Конечно. Ах. — щеки его краснеют, но глазами он все впивается в живот. Такой круглый и симпатично дополняющий хрупкую стройную фигуру омеги, кажущегося приведением. Пугающе красиво. Сам невольно кладет руку на свой живот и незаметно для себя улыбается, не обращая внимание на мысли, крутящиеся в его голове, потому что нельзя ему думать о ребенке. Потому что его жизнь сложная и непонятная штука, потому что ему завтра… а впрочем, он и сам не знает почему.       Подсевший омега совсем один, но кажется не смущен этим. Улыбается. Вежливый. Выглядит, правда болезненно. И хрупкий очень, но Чимин не может оторвать от него глаз, все чаще застревая на приличном животе. Омега на его взгляд очень молод. Но как-то страшно думать о плохом, хотя Чимину действительно становится интересно.       — А вы… ждете вашего альфу, — отчего-то глупо решает произнести Чимин и прикусывает губу, коря себя за разброс тупостью.       — Ах, нет. Я один. Просто… Я хотел прогуляться и посмотреть на закат. Весеннее небо прекрасно и дышится лучше, правда?       — Ага. Но… сейчас поздно, разве не опасно… в вашем… положении…       — Все хорошо. Мне нравится гулять вечерами. Воздух чище и малышу полезнее, — омега гладит свой животик рукой, немного поморщившись от скрутившего чувства немного ниже.       — С Вами. все хорошо? — тут же взволнованно отреагировал Пак, чутко всматриваясь в чужое лицо, ища в мимике подсказки к действиям.       — Ах, да. Просто он толкается. Срок такой, — улыбается кротко. На бледном лице смотрится совсем вымученно. Но по глазам видно, как омега счастлив. Странно. Но Чимину хочется узнать какого это. Потому он просится потрогать. Дождавшись согласия аккуратно кладет руки на округлый животик и вздрагивает. Сердце вздрагивает. Внутри что-то лопается. И кажется, в мироощущении Пака тоже что-то ломается, изменяется. Чимину страшно от того с каким спокойствием все это принимает его сознание. Он не замечает, как они с этим омегой разговорились, как тема начала касаться всего-всего, но крутится вокруг беременности. А потом этот парень делится тем, от чего сердце Чимина предательски сжимается.       — Поначалу будет тяжело. Мне тоже было… — делится он и смотрит так понимающе, словно прекрасно знает, словно чувствует все тоже что и Пак. А у Чимина дыхание спирает. Он многое слышит. Вырывает кусочками, о том, что забеременеть сложно бывает часто, о том, что оставлять ребенка или нет, это целиком и полностью его выбор, но он прекрасно слышит что-то ароматно-теплое в чужих словах, соблазнительно манящее его на сторону, где в нем все ломается. Чимину вспоминается один пьяный вечер с Сонуном. Он думает о несправедливости. О том омеге в очереди, которому уже за тридцать, а он по тайным сведениям все никак не может забеременеть. И все омежье сознание и естество явно против рационального Чимина. Оно побеждает. И потому Паку страшно. Потому дома он рыдает долго. И все никак не может высказаться Хосоку. Шмыгает носом и плачет изводя платочки в пустоту. Клянет все на свете. И даже тот чертов магазин с детскими товарами. Чон гладит и терпеливо сидит рядом, искренне надеясь, что истерика у младшего только потому, что в мире закончилось его любимое кокосовое масло. Хотя, для беременной омеги это, наверное, самое большое разочарование в жизни.

***

      — Ну что, ты готов? — спрашивает Хосок, словно специально давя на больное. А, нет, не давит. Бульдозером проезжается. Просто. Нахрен. Чимин не готов. Нет. Но говорит обратное. Улыбается вымученно и переступает порог. Он успокаивает себя тем, что так надо, что он сможет.       Встречает Сонуна, приветливо машет, улыбается и легко обнимает. Омега смотрит на друга с печалью, но подбадривает, шутит о чем-то и уходит, оправдываясь тем, что дела. Обнимает еще раз и шепчет что-то Чимину на ухо, от чего у Пака волосы дыбом и потерянность в глазах.       — Это так мило, — тянет Хосок, что следил за действием двух омег со стороны. — Странно, но вы выглядели как парочка. — шутит.       — Что? Ты о чем? Хен. Мы с Тэ более близки!       — Но Тэхен единственный из твоих близких друзей. Кто не знает о твоей беременности, — выходит у Чона как-то укоризненно. И как ответить у Чимина слов не находится. У него вообще-то самое страшное и ответственное впереди. И черт. Лучше бы они делали аборт в тот же день, как к ним пришли, а не давали эту гребаную неделю на анализы всякие, потому что в душе омеги сомнения. И они губят его.       Вот палата. Белые стены давят. И перед глазами двоится. Всего 2 препарата. Немного боли и вообще как и не бывало. И организм в порядке… Но будет ли сам Пак после всего в порядке. Руки честно не слушаются. И он с поволокой как в туманном сне слышит спрашивающий голос врача.       — Я… Простите… Не могу… — Пак встает просто. И выбегает. Слезы застилают глаза. И до сих пор веки натяжно щипят от пролитых ночью слез. Он не смог поспать. Он не смог решиться. Он не смог выбрать. Он не смог лишить жизни то, что даже живым человеком назвать нельзя. Какой-то развитый сгусток клеток. Черт. Он ненавидит себя.       — Боже, Чимини… Что с тобой! — взволнованно вскрикивает Хосок оторвавшись от флирта с симпатичным медбратом. Он смотрит на тонсена взволнованно.       — Хен…       — Да, Чимин-а?       -Я… Я не смог, хен… Я не смог! Не смог! — рыдания звучно разносятся по полупустому коридору больницы, заставляя обратить на себя внимание и ненадолго задержаться, вникнув в суть. Чимин тычется носом в шею Хосока, и заливает слезами очередную новую и хорошую вещь, которая уже отправится в стирку, не успев сноситься до нужной степени. Бета гладит осторожно и шепчет, что он рядом. Что не смог, ну и не смог. И обещает многое. Правда, сам не очень представляет, как они справятся. Теперь точно Тэхену нужно рассказать будет все. И главное, чтобы парень отреагировал не слишком обижено. Просто все ж два лучших друга скрывали что-то такое важное от Кими и так долго.       — Ну, Чимин-а, посмотри на это под другим углом. Ты в курсе, что государство помогает омегам с первым ребенком? Так что стартовый капитал у тебя будет. Ты лучше подумай, как нам это теперь все Тэ то рассказать. Он то нас убьет уж точно. Ну, не реви, малыш, — пытается как-то успокоить друга бета.       Чимин бы и рад, но у него всплеск и взрыв и смеяться хочется. И непонятно чего тоже. Он кажется сам себя придурком считает, еще не до конца принял себя, и ту мысль, что внутри него развивается ребенок. Да, Пак омега. И омега должен видеть счастье в этом, в детях, в беременности. Но… Пак странный омега. Паку хочется отгуляться. Пак хочет быть сильным. И он так много всего боится. А в особенности признаться самому себе в своих желаниях, в своих искренних намерениях, оттого безбожно врет. Врет самому себе и улыбается для остальных.