Немного в положении

      Чимин ненавидит душные пространства. Он буквально чувствует удушающий жар на своей коже. Поэтому общественный транспорт — зло. Для чувствительного омеги, который еле-еле наскреб на проезд в общественном транспорте, — высшее зло из всех возможных.       А еще посторонние взгляды на себе чувствовать не самое приятное, при том, что эти случайные встречные отворачиваются стушевано, стоит им с полупустым серьезным взглядом омеги встретиться.       Возле дома в клумбе зреют поздними маковками фиолетовые цветы. Но Чимин прежнего восхищения не испытывает, лишь косо замечая переливающееся солнце в их соцветиях.       Раньше бы Пак задержался, вздохнул полной грудью и проследил за движением ровной, не сильно гнущейся тонкой ножки. Сейчас же жалеет, что на улице такая прекрасная погода, когда всеми фибрами души хочется холодный ливень стеной с громом и молниями.       Дверь в их квартиру открыта. А на пороге разувающийся Хосок, который ведет к Чимину от пола удивленным взглядом. Чон замирает на мгновение так и оставаясь подобно цапле в одном ботинке стоять с тоской сканируя бледного друга так же застывшего в дверях.       Они оба выглядят изнуренными, словно отпахали более двенадцатичасового дня, бегая за водой для редких цветов, нуждающихся в скорой поливке.       — От тебя Тэхеном несет, — заговаривает Чимин, защелкивая за собой дверной замок и все еще не сводя взгляда с зашевелившегося беты, продолжившего свое занятие.       — А от тебя Юнги, — парирует Чон, прекрасно понимая, что он кажется выглядит не менее уставшим и потрепанным нежели Чимин. А еще эта атмосфера нежелания о чем-либо говорить и какая-то пустота. Она чувствуется всецело и отпечатывается на груди у каждого.       — Чур я первый в душ, — лениво стонет Чимин, быстро скидывая с себя по пути грязную одежду. О как ему хочется принять ванную и смыть с себя все посторонние запахи и вообще всю эту грязь. Как бы не пытался, в доме Мина омега чисто психологически не смог помыть себя. Не то.       — Размечтался! Я первый домой пришел! — протестующе фыркает Хосок, стараясь не отставать от немного наглого младшего, но не успевает, так как дверка ванной захлопывается прямо перед носом беты, и все что успевает уловить Чон, — так это розовый язык Чимина.        — Вот же вредный мальчишка! — улыбается он и медленно выдыхает. Ну ладно. Тогда он пока пойдет приготовит что-то горячее для них.       В ванной Чимин тусуется недолго. Трет кожу до красноты, опасливо сдирая засохшие корки, смывая кровь вместе с пеной и немного засыпая от приятной теплоты душа. А еще он знает, что Хосок тоже хочет сделать тоже самое, поэтому у него нет особо сильного права надолго задерживаться и страдать. Просто оставляет эту прерогативу другу.       Облегченно выдыхает и чувствует приятную тяжесть в ломящихся от пара мышцах. Вытирает пушистым полотенцем волосы и щеголяя голом задом счастливый на вид топает в комнату, чтобы взять чистые вещи, на ходу бросая встреченному по пути Чону, что ванная свободна.       Хосок кивает и сжимает губы. Его тело, впрочем, не лучше. И на душе еще, наверное, слишком пусто, так что даже без должного сопереживания омега исчезает из поля зрения. Чон бета. Он не чувствителен к запахам. Но ощущать их вполне может. И если запах Юнги на Чимине для него был лишь отголоском парфюма с противной отдушкой, то страшно представить, как же от него самого разило Тэ, и как вообще их вот запахи воспринимались обществом. Противно как-то. И он так же как Чимин натирает кожу до красноты, выливая на себя оставшуюся часть геля для душа. Просто первую израсходовал Чимин как-то.       Но вообще ему даже ванная не помогает. Тяжкий груз все еще давит на плечи и печень все еще что-то отбивает периодически. Он не может улыбаться. Светиться так же с облегчением как Пак. Он просто даже играть не может.       Сильно удивляется, когда на стиралке замечает теплые свежие вещи, принесенные Чимином, точно. А Чон даже и не заметил, как омега его посетил. Неловко как-то. А еще с кухни приятный запах с легкой кислинкой и острой пряностью. Напоминает смесь базилика, перца и соли. Почему-то сразу Чон думает о рыбе. Но этот неугомонный всего-лишь жарит помидоры, пока рядом вариться рамен.       — Ты включил плиту и даже за те жалкие пятнадцать минут, что я был в ванной, не сжег наш дом. Я в шоке, Чимин-а. Растешь!       — Чон Хосок, у меня лопаточка! — угрожающе предупреждает Чимин. Чон еле сдерживается, чтобы не захихикать, потому что его милый младшенький очень сильно похож на хомячка. Милого маленького, с большими черными глазками и розовыми щечками.       — Ох. И почему все думают, что если я не умею готовить, то я беспомощен на кухне? — все сокрушается Чимин, чувствуя, как ему явно не хватает в помидорном соусе кориандра, что быстро находится в корзинке с другими приправами.       — Может, потому что это так? — жмет плечами Чон, моя кружки и снова наводя для них полезный зеленый чай. Травянистый раствор точно сможет снять с них усталость. Но. было бы хорошо, если бы это было действительно так, а не обычным самовнушением.       Хосок не улыбается и выглядит серьезным.       — Хен, давай поедим, а потом ляжем спать? У нас же сегодня выходной, да?       Чон кивает. У них совпал выходной. И им двоим вместо веселья хочется безмятежности и тишины. Расслабиться и немного подзабыть о том, что случилось.       Они едят в тишине. Никто не о чем не спрашивает. А вообще поговорить об этом им бы стоило. Но просто настрой не тот. И сильно, честно, клонит в сон.       Чимин жмется к хену, обнимая его и осторожно массируя кожу головы. Пыльцы у Чимина безумно ласковые и нежные. А еще голос мягкий. Хосок снова признается себе в том, что слушая его не хочется просыпаться ни за что. Он слишком сладкий и приятный для ушной раковины, такой теплый и родной. Сейчас Чимин немного похож на папочку, полностью проникшегося положением своего ребенка. Хотя в их паре эту роль зачастую выполнял именно Хосок.

***

      Бета просыпается под вечер, когда солнце спелым апельсином катится по линии горизонта, оставляя после себя холодную синь. Чимин спит безмятежно рядом. Хотя, на секунд может 5 или 10 на его лбу появляется несколько складок, и малыш болезненно стонет, сжимая будто в судороге кулаки. Чон касается пальцами лба омеги и осторожно разглаживает складку. Повторно сон не идет совсем.       Хосок тихо поднимается с кровати, выпутываясь из-под свернувшегося вокруг ноги края одеяла. Он старается не нарушить покой омеги. Мельком взглянув на умиротворенное лицо друга, уходит на кухню. Разогревая в электрическом чайнике воду, вздыхает и придается нехотя воспоминаниям. Он, конечно, сам хотел, но кажется, лучше бы навсегда отрекся от своих желаний. Просто потому слышать по утру холодный голос Тэхена с этой фразой «Ну что, доволен?» совсем душераздирающе. Кажется, что чувства у Хосока как майские жуки. Ютятся, ютятся, взлетают, пробуют сладость и умирают, возвращаясь во глубинную тьму.       От всего хочется отвлечься. Но как-то ленно что-то делать. Потому Чон, забыв о чае, решает побродить по квартире и, тихо шурша, устроить маленькую перестановку и разбор хлама, хранящегося в темных уголках. В одном таком натыкается на странный черных чехол, немного по форме напоминающий лампочку. Материал был пыльным и слегка шероховатым на ощупь. Хосок достал неизвестное и щелкнул змейкой замка, доводя до конца. На удивление в чехле была гитара. Бета, честно, не знал и не понимал откуда. У него самого никогда подобной вещи не водилось, а если бы кто-то ее принес извне, то это было бы заметно. Хотя, это вполне может быть Тэхена. Его хлама здесь вокруг полно валяется. Вон даже если взять соломенную шляпу. В доме Хосока много вещей Тэхена, только вот сердце самого хозяина дома далеко не здесь.       Гитару вытаскивает из пыльника и рассматривает в полусвете. На корпусе несколько царапин, затертые следы маркера и много старых стикеров расклеенных в качестве украшения, но не особо влияющих на продуктивность инструмента. Пальцами проводит по холодной фанере и садиться в кресло, поначалу не особо правильно беря гитару в руки. А потом как что-то щелкает и меняет положение, сжимая гриф уже в левой руке. Неуверенно пальцы проходятся по струнам. Звучит. Но получается как-то громко, потому Чон замирает и прислушивается, не нарушил ли он чей покой. Тихо. Все так же тихо, что слышно тиканье часов. Выдыхает и принимается рассматривать инструмент, привыкая к тяжести в руках. Все же пытается немного поиграть. Старается быть тихим. Но звуки у него выходят скудными, скрюченными и сиплыми. Порой напоминающие неловкий скрежет.       — Хосоки-хен? — сонный голос отрывает от занятия и Чон вздрагивает чуть не отпустив гитару, тем самым поспособствовав ее сближению с полом. Но все в порядке. — О, ты нашел Астрель? — улыбается Пак, обнимая хена со спины и укрывая теплым пледом.       «Астрель?» — проносится в голове у Чона. Да, а вот то что гитара может принадлежать Чимину Хосок как-то быстро отсеял. Он об этом и не думал. В слух идет другое: — Я тебя разбудил? Прости.       — Да нет. Хотя, признаюсь, твоя игра ужасна, хен, — обходит и садится рядом на придвинутый мешок-пуфик. Ноги складывает по-турецки и просит жестом дать ему инструмент. — Она даже не настроена, хен! — сетует Чимин, принимаясь по нормальному играть периодически на одной струне, подтягивая или ослабляя колки, тем самым настраивая на слух.       — Не думал, что ты своими короткими пальчиками можешь так, — выдвинул Хосок, все еще наблюдая как неловко в маленьких руках Чимина покоиться гитара. Чимин дуется как хомяк и ворчит себе под нос «Нечего сюда приплетать мои руки, Чон Хосок. Два года гитару в руках не держал». Чимин забавный. Заспанный с отекшими веками и спутанными пушистыми светлыми волосами, домашний мягкие Чимин.       — Так у тебя была гитара? — решает поинтересоваться Хосок.       Чимин кивает и грустно улыбается.       — Когда я сюда перебрался, — начинает объяснять Чимин, имея ввиду «когда он приехал из своего родного города в Сеул» — у меня с собой был рюкзак с вещами и гитара.       — Не помню… — хмурится Чон, потому что он правда не помнит, чтобы Чимин уже к нему перебирался с чем-то таким громадным. Помнит, что у омеги было мало с собой вещей и что он был жутко голодным и они много-много ели в день переезда младшего. И все.       — Ты в тот день спешил к Тэхену, так что сказал поставить все куда захочу и пойти с тобой, — напоминает Чимин, вспоминая простые мелодии и пытаясь извлечь приятные на слух мелодии. Но пальцы отвыкшие за годы не хотели по-нормальному зажимать струны на ладах.       — Ты умеешь играть?       — Чуть-чуть. Она мне дорога как память. И она довольно старая, — жмет плечами Пак. Как бы он не бегал от прошлого, кусочек он все же таскал с собой. С одной этой гитарой его воспоминаний много связано. И все они разные. Сладкие. И даже есть наполненные былой горечью. — Меня вообще, Юнги учил… Недолго, правда. На пианино тоже он. Но максимум моего мастерства — собачий вальс.       — Что… произошло между тобой и Юнги? — решает спросить Хосок. До этого их разговор хоть и выглядел легким и расслабленным, удовлетворения никому не приносил. Гнетущая тяжесть чувствовалась на их плечах. Но, кажется, и к этой серьезной теме никто из них прикасаться намерен не был. Но чувствовали, что… стоит. На это просто так нельзя закрыть глаза. — А у тебя с Тэхеном? — Ты даже не удивлен, — скупо подмечает Чон, поудобнее устраиваясь на кресле. Чимин отставляет в сторону гитару. Все равно его потуги ни к чему не приведут. Хосок щелкает языком и честно признается: — Я не знаю, — голос совсем пустой. — Мне кажется, нам уже и друзьями не быть. Давно ты кстати знаешь?       — Не очень. Прости, хен. Если бы я …       — Все хорошо, Чимин-а, — Чон трепет макушку младшего еще сильнее преображая и без того «птичье гнездо» на голове омеги. — Мы просто переспали. И он теперь знает о моих чувствах… — безнадёжно вздыхает бета. И Чимину кажется, что это «все хорошо» для самого Хосока. Самоутверждение.       — Хен, он давно знает. Он понял еще раньше меня. Хотя мне на это скорее глаза раскрыли…       — Юнги проболтался, да?       Чимин кивает. Смысл скрывать?       Хосок ревет и ударяется затылком о мягкую обивку спинки кресла. Как же все сложно. Чимин понимает. И сочувственно сжимает руку своего хена.       — Так, а что у тебя? Я видел твое тело. И твое состояние. Оно было разбитым. Не говори, что у вас был порыв дикой страсти, но ты жалеешь об этом? — если перефразировать, то Хосок скорее спрашивает «Стоит ли ему разбить смазливое личико альфы, или нет». И вообще, тут один вариант стоит. Чимину бы самому следовало. Но… Пак видимо или мазохист от природы, причем глобальный и любит ступать в дерьмо, когда вроде все могло быть и лучше, не делай он этот шаг. Скучно в общем омеге живется. Или же просто… Любит? Нет, ладно. Давайте вернемся к тому, что Чимин — мазохист по природе. Ну, он же омега. А вот эта сущность вообще многое объясняет. Решает просто сложности человеческой души на раз два. Изнасиловал? Но что? Мы его как бы уже простили… Блядь.       — Я, честно, ненавижу свою сущность. И вообще все это «омега-альфа», — вздыхает Чимин. — Мы тоже переспали… Но, я не хотел. Это было больно. Однако, хен… Я не могу его ненавидеть. Несмотря на то, что этот альфа сделал, я не могу просто отказаться от него.       Хосок отчасти понимает. Но вот желание убить альфу никуда не пропадает.       — Не повезло нам Хосоки-хен с этим, — Чимину кажется, что было бы проще влюбиться им друг в друга. Потому что они вместе прекрасно уживаются. Потому что даже сейчас они всецело ощущают боль души другого.       — И… ты его простишь?       — Он искусал всю мою шею, но так и не поставил метку, хен. И у него был гон.       Хосок бета. Ему не понять всех этих тонкостей. Но он помнит факт, что в течку или гон, альфа или омега с катушек словно слетают и все рациональное в них испаряется, оставляя только тягу к размножению. В каком-то роде, хорошо быть бетой. Но … Бете быть сложнее, потому что призрачный выбор велик. И по сути им нельзя любить ни омегу ни альфу, потому что у тех может уже быть пара, потому что ради этой пары омега или альфа запросто кинет бету, перечеркнув кисельно-ядовитым красным все их чувства и отношения. Хосок вообще ошибку совершил еще в тот самый момент, когда подумал о том, что имеет право испытывать чувства к Тэхену. Просто Хосок бета, а Тэхен нет. И у него есть пара. Будет пара. И он вряд ли откажется от нее в пользу своего друга.