Немного в положении

      Сквозь теплый сон омега чувствует прикосновения дрожащих рук к своему телу. Это щекотливо отдается коротким спазмом боли, что постепенно выводит из сонного состояния. Но кажется, виновник не стремиться к этому. Пак чувствует успокаивающий эфирный запах сладкого, тепло в это прохладное утро, и нежный поцелуй в висок. Пожалуй, прежде чем уснуть снова, он успевает заметить маленький силуэт будто изнеможённого человека, склонившегося над ним в пространстве солнечного капучино.       Второе пробуждение происходит совсем неохотно. Руки затекли от однообразного положения. Хотя кажется онемели не только они, но и все тело. Чимин достаточно медленно раскрывает глаза, привыкая к яркой обстановке солнечного дня. Он смотрит в белый потолок и задумывается о том, что очень иронично. Такое хорошее утро явно никак не вяжется с его внутренним, да и внешним впрочем тоже состоянием. Позволяет себе пустить скупой смешок, морщась от боли в уставших мышцах.       Дома никого. Просто потому что слишком глубокая тишина, так что слышны звуки улицы сквозь толщу оконного стекла.       Кожа у Чимина зудит. В особенности в тех местах, где ссадины от зубов альфы покрылись коркой. Ну что же, неплохо. Если зудит, значит все заживает. Но. от этой мысли еще ироничней становится. Мысленно проводит сравнение с собакой. С жалкой, побитой собакой. А еще ощущение, что он теперь грязный, испорченный, ненужный. Противно. От себя. И от Юнги в особенности. Запах альфы все еще ленивыми отголосками по пространству комнаты разносится, растворяясь в чем-то сладком. Да. Точно. Цветочный аромат. Омега переводит взгляд немного правее от себя и замечает на прикроватном столике вазу с цветами. Точно веточка белой распустившейся акации. Нежные бутоны колокольчиками выделялись на зеленой листве.       Ну да… Акация уже цветет.       Если бы Чимин дарил в такой ситуации цветок, то это точно была бы желтая акация. Ведь на языке цветов этот сладкий цветок шепчет с горькой улыбкой: «Мне жаль, что любовь ушла».       Рядом с вазой плюшевый рыжий кот. Он чем-то похож на тех котят на любимой кофте Чимина. Те самые, что парень пытался защитить от Юнги. Но… кажется, не смог.       В плюшевых лапках конвертик с посланием. Для Чимина. Точно.       «Promis» (обещание)       «Sorry… I promise if you promise you'll never leave.» (прости…я обещаю, если ты обещаешь никогда не уходить) — написано внутри. У Юнги почерк красивый, но Мин точно забыл, что Чимин английский не понимает. Хотя несравненно ниже дрожащей рукой написано послание любви и много много извинений.       Чимин комкает бумажку и выбрасывает ее.       Юнги… Не меняется. Юнги, кажется, становится хуже. Чимину плохо. В душе он, конечно, многое понимает. Но обида гложет его изнутри. Он срывается и разбивает вазу, немного раня руки, так что упавшая под ноги акация окрашивается в алый от капающей с ладони крови. Кота ждет печальная участь оторванной лапки. Но. Пак не может сильно поиздеваться над бедным ни в чем не повинном плюшевым котенком. Жалостливый он выглядит ранимее Чимина. Его маленькие пластмассовые усики загибаются и вьются.       Пак оседает на колени, не замечая под кожей впивающиеся в колени осколки вазы и мокрую лужу, в которой плавают нежные цветки созвездия белой акации. Плюшевую игрушку без лапки Чимин прижимает к груди и тихо плачет. Пожалуй, физическая боль ничто по сравнению с тем, что разъедается пустотой внутри него. Мин Юнги — чертова сука. Жизнь впрочем, тоже недалеко ушла.

***

      Безудержное веселье пьяным алгоритмом преследует Юнги, дыша зловонным холодом альфе в затылок. Он сидит на широком офисном стуле и из трубочки потягивает пиво в железной банке. Никогда еще желание напиться не было таким сухим.       Мин еще не ел. И есть он, впрочем, не хочет. На фоне на повторе стоит какая-то начерченная в программе мелодия, совсем односложный бит. Работа вяжется только до галимости. Дальше этого не заходит. Но в принципе в мире существует такой слой, что и так схавает. Только вот Юнги в своей жизни и существовании как музыканта ни за что не возжелал бы так низко падать. Но желания не всегда вяжутся с реальностью, да?       — А может лучше просто сдохнуть? — философствует Юнги, уже, наверное, с часа четыре пялясь в бесконечно серебристый потолок с синими вставками осветителей.       — Ну сдохнешь ты и что? — приходит совсем нежданный ответ голосом Намджуна. Таким поучительно-ироничным. Юнги не удивляется. Он выпил лениво прилично, чтобы ему всякое в его маленькой рабочей студии мерещилось. А может Ким решил заявиться сам? Да не, бред какой-то.       Но вот призрачный шорох и поднадоевший бит на повторе более часа стоящий умирает в тишине. И Юнги стоит признать, что он не пьян и как бы не хотелось вообразить себе дымность бытия, все это реальность, и Намджун с видом психолога вот он, здесь, рядом. Скрещивает руки на груди и спрашивает «Что за хрень?», оповещая что он вот за этим концертом наблюдает уже минут двадцать. А Юнги — хер в себя ушедший. Ну да. Альфа вообще только слушал, думал, самоуничтожался так сказать и пытался опьянеть, чтобы хоть на секундочку забыть о том страшном, что он совершил.       — Кому от этого лучше станет? — спрашивает Намджун, решаясь малость прибраться в том бардаке, что устроил Юнги стоило ему переступить порог своей студии. Своего священного места, где он с гордостью мог расслабиться и уйти от иного мира, отдавшись любимому делу. А что вообще было вокруг него сейчас? Хаос, если описать одним словом. Все тексты, записанные вручную на многочисленных листах с пометками, сейчас не более чем ничтожный мусор, измельченный и свернутый на манер снежинок, залитый и разрушенный. То что было плохо прикручено или вообще не имело привязанности к месту, на котором стояло, нашло побитой грудой свое место на полу. Радовало, что музыкальные инструменты вроде как особо сильно не пострадали. И бить особо то нечего было.       На вопрос друга альфа смеется тихо и глупо. Как кому? Чимину, думается. После такого… Чимину от Юнги лучше избавиться. Просто. Мин бы сам себя бы не простил. Пак, что открылся и снова полюбил, а потом оказался раненным и можно сказать преданным, точно не простит. Не примет. Видеть не захочет. И, наверное, даже имя его слышать. А ведь в первый час Юнги еще слабо понадеялся, что все будет нормально. Ему просто нужно мило извиниться, немного подождать, а потом хоть колени в кровь снести, но у Чимина прощение вымолить. И получится. Понадеялся. А потом еще немного спустя, как просветление накатило. Нет. Слишком сказочно.       Намджун что-то бормочет, пытается друга в чувства привести. Хоть как-нибудь. Но Мин как не живой. Он не реагирует даже. Его потолок все еще сильнее привлекает. А может даже не сам потолок, сколько небо и вопрос «А примут ли его такого там, или ему лучше сразу забыть даже о прощении и тешится, что в аду хотя бы тепло и много красного, который несравненно идет Чимину… Его маленькому Чимину. Ах. Нет. Больше не его. Чимин больше не его.       — Не мой, — выдыхает тихо Юнги, сжимая в руках банку с недопитым слабоалкогольным напитком, который медными струйками переливается за пределы железки и липко обволакивает пальцы альфы.       — Ты о чем, спятивший чудак? — интересуется Ким, скупо перечитывая сохраненные остатки текста, один из тех настроченных сегодня. По строчкам сразу ясно, что у автора что-то неясное, уж точно не светлое и по мерзки депрессивное. Просто слишком сопливое говно выходит. И если приметить, то этого хватит где-то на 10 альбомов. И если бы альфа плохо знал Мина, решил бы, что его друга просто омега бросила. Ну, Чимин, то есть. Но Юнги — не один из тех парней-недорэперов с неразделенной любовью, потому в голове альфы рождается мысль о том, что это что-то глубже. Что друг его довольно сильно встрял.       — Как хорошо бы стать ничем. Просто, чтобы не позволить всему этому произойти, — хрипит Юнги. Он на деле вообще морально истощен. И глаза у него красные, больше похожие на те, что у наркоманов бывают. А Мин наверное и есть наркоман. Как бы то оно банальщиной не отдавало.       — С Чимином либо поссорился? — несмотря на свою логическую цепочку Ким решает начать с банального, все еще продолжая наводить порядок. Он, конечно, не великий чистюля и ОКР не страдает, но вот все на своих местах любит. У него комната вообще на музей похожа. Ток пылинки с экспонатов сдувай. На вопрос ответа не следует, потому Намджун продолжает: — Не знаю что у вас произошло, но уверен, что вы помиритесь. Все будет хорошо. — уверенно произносит альфа, крепко сжимая плечо друга. Он помнит, как Мин светился, делясь кротко о его любовных успехах. Намджуну тогда даже казалось, что они похожи на маленьких омежек- школьниц, делящихся сокровенным. Хотя первоначальным затейником был сам Нам. Ну вот нужны были ему такие дни. Они разгрузочные. И милые. И Джун как выяснилось не особо мудр на практике в отношениях. Юнги как оказалось тоже. Но вместе им удавалось как-то исправить их бедственное положение, и пока где-то горячился один, другой мог с холодной головой посмотреть на ситуацию под иным углом.       — Не будет, — сухо в ответ.       — Да помиритесь.       — Не-а. Он меня не простит. Не после такого. — а сдохнуть все сильнее и больше хочется. Как-нибудь едко и незаметно исчезнуть. Просто потому что прошлое не исправить. А в таком будущем жить совсем не хочется.       — С чего ты это взял, хандрежник вечный?       — Чимин… он. беременный… — решает поделиться Юнги. Его сердце разрывается в рвении склизких червей и горло обжигает, в желудке тяжесть и чувство, похожее на изжогу.       — Ну так это же круто. Делай ему предложение, тащи под венец. Не думаю, что на твоей карьере это как-то скажется. Ты продаешь все же свою музыку, а не …       — Не от меня, — перебивает Мин. Голос его дрожит. И все отвращением полнится. Но больше к себе. Он не может ненавидеть Чимина. Он любит его. Безумно. Слишком сильно. Но его натура. Не смогла и не может смириться с тем, что его омега носит не его ребенка. Не может просто и все.       — Оу… — Намджун неловко заламывает пальцы и судорожно ищет красивые слова на такой случай. Он вообще не думал, что однажды попадет в подобную ситуацию, потому старается вспомнить все сцены из фильмов где герои могли оказаться хотя бы в близко подобном положении. Это как-то сложно.       — Прежде чем ты себе надумаешь что-то, нет, Чимин мне не изменял. Во-первых, между нами не было ничего, чтобы если что, счесть это за измену. А во-вторых, он не такой. Не способен на подобное, — говорит, а самому настолько плохо, что почти что неумолимо близка волна горькой истерики. Это он сейчас с проходящим гоном понимает, а вот ночью на хрен все отбило.       — Я ничего не понимаю…       — Еще в нашу первую встречу от него несло этим гребаным кокосом, — рычит Мин и прикусывает нижнюю губу до крови. — И ладно. К черту. Но знаешь, я настолько отвратителен… Мне просто лучше умереть.       — Да что случилось то?!       — Я его изнасиловал, Джун, — говорит не своим голосом Юнги и смотрит на своего друга потерянным, полупустым взглядом. Альфа выглядит совсем измученным и бледным. Бледнее чем обычно. В карей радужке осколками читается тоска и отвращение к самому себе. Намджуна все это в общем то ступорит и он не знает что сказать.       — Взял против воли, приревновав, когда у меня был гон. Блядская природа альфы, — продолжает Юнги, усмехаясь и возвращаясь к созерцанию потолка. Он прекрасен в своей холодной немоте. Всяко лучше самого Юнги и его сущности. — Я просто хотел сделать его своим. До дрожи хотел. Хотел довести его организм до такого состояния, что у него случился бы выкидыш. Я хотел убить этого ребенка, просто чтобы Чимин навечно остался бы моим. Я отвратителен, Джун. И он… меня никогда не простит. Не прощают за такое.       Ким слушает внимательно и старается переварить. Но ему хочется выпить. Вот после такого обязательно нужно напиться. Наверное чем-то очень крепким и не лимонадом с ядом уж точно, о котором настойчиво просит Юнги, что делится еще помимо этого своей историей о том как он зашел в ближайшую аптеку и попросил немного яду, ну или сильных транквилизаторов, ну вот чтоб травануться наверняка. Но… ему не продали. Видать на это нужно спец разрешение, а то что у Мина муки сердечные и на душе погано, так это не в счет.       — Юнги, я, понимаю. Сам альфа. Но черт тебя дери, не будь таким эгоистом. Извинись и раскайся перед парнем, а не думай как сбежать от собственного страдания. Своей смертью, ты только себя обрадуешь, больше никого.       Намджун прав. Бесконечно прав. Как и всегда. Он классный друг. И Юнги все тоже понимает. Но… Может, лучше Чимину никогда больше на глаза не попадаться? Страдать в одиночестве? А Чимини… Малыш Мини, он точно еще будет счастлив. Рядом с ним есть так много людей.       Юнги не замечает как всхлипывает. Он просто начинает плакать. Слабости поддается. Потолок все же отвратительный. Серый слишком. Небеса его никогда не примут. А в аду пожалуй не будет Чимина. Юнги должен жить. Чтобы хотя бы знать и чувствовать, что с Мини все в порядке, что он будет счастлив. Должен. Но…       — Я так хочу увидеть его, обнять, коснуться кожи. Черт. Но нельзя. Невозможно.       — Ты даже не пробовал.       — И пробовать не нужно. И без того знаю.       — Да откуда тебе знать…       — Ты бы дал шанс такому как мне? — спрашивает Юнги серьезно. Намджун замолкает. Он отвечать не решается. Потому что нет. Никогда. Но Юнги его друг и надежду подарить хочется, веря в чудо. Но и врать он не может. Потому молчит, потупив взгляд. Мин усмехается. — Вот оно. Нет… Хах.       Юнги еще довольно долго может думать и копаться, долго хандрить и страдать херней, но многое ничего не решит. А вот сбегать. Черт, он слишком грешен, чтобы ему можно было подарить покой вот так запросто. Внутри него все битым хрусталем трясется. И хуже становится только от того, что Чимину сейчас явно гораздо больнее чем Юнги. Из-за альфы. А Юнги так не хочет. Еще он как бы не отрицал сам в сказки верить любит. В чудеса.       Намджун вздыхает тяжко и лишь неторопливо качает головой. Так дело не пойдет.       — Так, и что ты собираешься делать? — спрашивает он, словно только пару минут назад не выслушал маленькое нытье о безысходности тяжелого положения друга этим пропитанным отчаянием и бренностью мира сего противным пьяным голосом.       Юнги усмехается и не понимает логики рядом находящегося альфы, который решил поучаствовать в психологическом саморазрушении Мина, ну и наверное помочь?       — Ну, может быть, навечно остаться здесь? Ну или умереть?       — Не шути о таком. Знаешь, и всерьез воспринимать тяжело, — альфа морщится и трет устало переносицу. У него предчувствие, что если он не возьмет весла в свои руки, прыгнув в лодку к этому оболтусу, то тот потонет на раз два и рыбкам на дне улыбнется, как пить дать.       — Я и не шучу. Джун, серьезно, что я могу сделать?       — Ну для начала перестать пить, помыться, проспаться, а потом поговорить с Чимином чего бы тебе это не стоило. Все равно сдыхать собрался, так что тебе терять?       — Думаешь, он меня слушать захочет?       — О, поверь, я бы захотел послушать твои оправдания, прежде чем двинуть в морду, — сладко тянет Ким, садистки представляя это зрелище. Забавно, наверное, видеть, как беременный омежка избивает альфу, а тот жмется и громко молит о пощаде. Будет впрочем, расплатой за все шуточки и подъёбы.       — Хочу его увидеть! — воодушевленный тем, что у него все еще есть шанс увидеться с омегой, Юнги достает из кармана телефон и сжимает холодную металлическую коробочку, неуверенно проводя пальцем по светящемуся экрану.       — А… не не не! — Ким быстро забирает телефон из рук альфы, коротко кидая, что такое лучше делать на трезвую голову и слушать от Юнги оправданий ему совсем не хочется.       Юнги в уговорах суть улавливает. Все понимает. Но трепет в сердце унять не может. Он вроде как и себя винит и все вытерпеть готов, лишь бы стереть слезы с любимого лица и подарить сотни тысяч теплых искрящихся улыбок, чтобы ему улыбнулись в ответ. И даже если в процессе не раз получит от Хосока в нос, который будет неприятно щипать и кровоточить. Это ничего. Юнги вообще это заслужил. И будь сам альфа на месте беты, он бы поступил точно так же. Потому что Хосок — бесконечно прав в любом его состоянии — пьян ли он или трезв.        А пока он просто поддастся уговорам и плану Намджуна. Все же, наверное, лучше послушать умного друга, который пусть и с трудом, но своего добился гораздо быстрее, чем Юнги. И забьем на то, что Ким начал это раньше.