[ГУГБ СО] Не буди лихо

      С того момента, как в Карнове установилась германская власть, прошло несколько дней. Начались аресты членов местной партийной ячейки и лиц еврейской национальности (под раздачу попали и те, кто просто внешне был похож на еврея). На окраине посёлка то и дело слышались выстрелы.       Выполнять такую работу пришлось и Эрику с его товарищами. У него засосало под ложечкой, когда он сразу после своей фамилии услышал фамилии друзей: Гюнтер Нойманн, Ульрих фон Швацкорпф. Наконец-то им выпала честь исполнить свой священный долг перед Германией, перед фюрером.       Ульрих волновался сильнее всех. Их эшелон был в тылу, далеко от линии фронта. До сих пор ему не приходилось совершать такое. Старшие товарищи всячески его поддерживали, когда они шли на место казни.       — Не строй из себя неженку. Эти свиньи не заслужили твоего сострадания, — сказал Гюнтер.       — Да, — кивнул Эрик. — Они сами виноваты в том, что сидят на нужной для нас земле. Не беспокойся, думай о том, что приносишь пользу стране.       Ульриха такие слова не утешали. Когда Гюнтер и Эрик ушли чуть вперёд по тропе, его нагнал Вернер, который шёл справляться с другим делом. Их пути пересеклись. Он наклонился к низкорослому другу и шепнул:       — Закрывай глаза, когда спускаешь курок. Уже не так страшно.       Младший товарищ одарил его изумлённым взглядом. Вернер в ответ только улыбнулся. А тропа к назначенному месту всё не кончалась. Ниже от неё тёк ручей. Над ним ивы свесили свои тонкие ветви. В природном безмолвии для Ульриха было что-то гнетущее.       Карновцы стояли на краю оврага. Ульрих должен был стрелять в женщину интеллигентной наружности. Это была Александра Ивановна, местная учительница. Пока все остальные стояли с отчаявшимися лицами, она смотрела прямо в глаза своего юного палача с полным решимости выражением лица. Хоть она и смирилась со своей участью, но готовилась встретить смерть с гордо поднятой головой.       Руки Ульриха заметно дрожали и унять их никак не удавалось. Ещё несколько секунд и юноша бы не выдержал. Но командир отдал приказ готовиться. Ульрих взял свою жертву на мушку. Учительница стояла и улыбалась, как ни в чём не бывало.       — Огонь!       Юноша зажмурился и спустил курок. Раздалась череда выстрелов. Тела расстрелянных покатились вниз по рассыпчатому склону оврага. Когда Ульрих открыл глаза, перед ним уже никого не оказалось. Как бы он не противился себе, а всё же заглянул в овраг и увидел большое скопление мёртвых тел.       На душе стало паршиво. Кислый привкус засел во рту. По дороге обратно Ульрих ощутил тошноту. Он изо всех сил старался не думать о тех мёртвых людях. Ему хотелось видеть, что плохо не только ему. Но Гюнтер с Эриком вели повседневные разговоры и тихо посмеивались.       Тогда Ульрих не выдержал. Отбежав с тропы, он встал у дерева, глубоко дыша. Стало вдруг невыносимо жарко. Недоумевающие товарищи бросились к нему. Как только Гюнтер смог их нагнать, он увидел как побледнел Ульрих. Его стошнило.       Понемногу Маша стала привыкать к новой жизни. Потемнение на её ногтях не проходило. В школу с Дашей они ходить перестали. На пище пришлось экономить - ещё в первые дни пришли немцы и забрали большую часть еды. Оставалось совсем немного картошки.       Теперь Дашенька всё чаще капризничала из-за однообразной еды. Маше каждый раз приходилось ей напоминать, что сейчас как раньше не будет и надо быть сильными. А там глядишь Красная армия выбьет врага, и папа с мамой вернуться домой.       В очередной раз на ужин была печёная картошка, которую удалось вырастить одним за лето сорок второго, лебеда и крапива.       — Опять? — вздохнула Даша. — У меня уже живот болит.       — Больше нечего… — сказала Маша.       Она понимала, что в любой момент еда может закончиться. Ломова решила сходить в магазин. Вдруг советские рубли ещё действовали. Маша подобрала одежду как можно более непримечательную: поношенная кофта матери, длинная юбка. Завершал образ платок на голове. Она собрала немного денег, оставшихся от родителей.       Уходя, Маша велела сестрёнке запереться изнутри.       — А как я тебя потом впущу? — спросила Даша.       — Песенку тебе спою, — шутя, ответила ей старшая сестра.       — Как Мама-коза из сказки? — на лице девочки появилась улыбка.       Чмокнув сестрёнку в лоб, Маша вышла из дома. Дул холодный ветер. С утра было пасмурно, небо сулило дождь. По улицам теперь ходило много немцев. Ломова старалась не привлекать внимание. Она шла быстрым шагом и смотрела в землю. Платком всё время пыталась закрыть лицо.       Если б она так и продолжила идти, угодила бы под колёса грузовика. Но Маша во время подняла голову и отпрыгнула в сторону. Машина проехала мимо неё, оставляя клубы пыли. Маша посмотрела грузовику вслед. Она увидела, что в кузове сидели местные бабы с котомками на коленях. В двух из них Маша узнала матерей Яны и Любы.       Тут же её охватило волнение. Ломова сорвалась с места и побежала по улице, позабыв про магазин. Теперь мысли занимали только подруги, не случилось ли чего с ними. Добравшись до конца улицы, она завернула налево. Там уже было видно Любин дом. Она открыла калитку и забежала во двор, через сени забежала в дом. И сразу с порога обратилась к подруге:       — Люба! Ты видела? Там вашу маму куда-то увезли, — она тяжело дышала после долгого бега.       Люба вилась у лавки, на которой сидели и плакали её младшие братья. Девушка безуспешно пыталась их успокоить. Она повернулась в сторону подруги. Её глаза были опухшими от слёз.       — Маму в Германию увезли. Сказали, что на работу, — мрачно ответила Люба.       — Она вернётся обратно?       — Не знаю… — с явной тяжестью ответила Соловьёва.       Ненадолго девушки замолкли. Только мальчики громко шмыгали носами.       — А как же Яна? Они и её маму увезли, — опомнилась Маша.       Ломова поспешила к выходу.       — Куда ты? — бросила её вдогонку Люба.       — Яну проверить.       — Заходи потом ко мне, скажи, что с ней.       Убедившись, что с одной подругой всё хорошо, Маша побежала проверять вторую. Выпрыгнув со двора, она снова помчалась по улице. Каждый раз, видя идущих навстречу немцев, она прятала лицо и пыталась где-то скрыться за кустами сирени или за калитками. С трудом удалось добраться обходными путями к многоквартирным домам. Ломова пересекла двор, пробежав мимо качелей и карусели, и добежала до подъезда. В подъезде она сбавила шаг. Те эхом отражались от крашенных зелёных стен. На подоконниках как обычно стояли комнатные цветы. Наконец-то Маша дошла до нужной двери.       Она позвонила в звонок. Никто не ответил. Позвонила ещё раз. Снова тишина. Тогда Ломова постучала и попробовала позвать их старосту. Но ответа снова не было. Тогда Маша в отчаянии дёрнула за ручку. Дверь, на удивление, поддалась.       Уже с порога Машу встретил жуткий беспорядок в квартире: стулья лежали на полу в коридоре, одежда валялась в гостиной на полу и возле открытых шуфлёдок комода. Пройдя глубже, девушка увидела погром на кухне — осколки разбитых тарелок, лежащие во всех уголках столовые приборы. Особенно настораживали ножи.       Воображение уже рисовало жуткие сцены обыска. Даже промелькнула страшная мысль о том, что Яну тоже могли увести. Но как только Маша услышала звук лязгающего металла, поняла, что всё же не одна.       Заглянув в комнату, Ломова наконец-то увидела подругу. Яна сидела на кровати и точила нож о точильный камень. Делала она это вяло, словно без сил. Рогозникова не следила за своей работой, а пялилась в стену обезумевшими глазами, красными от слёз. Стёкла очков на носу запотели.       — Яна?.. — неловко позвала подругу Маша.       Та резко остановилась и медленно повернула голову в её сторону. Такого выражения лица Яны она никогда не видела. По телу пробежались мурашки.       — Они у меня всех забрали. Всех. Папу. Маму. Марэла. Всех отняли твари фашистские, — со злостью прошипела Яна сквозь зубы.       Рогозникова оскалилась и с новой неистовой силой принялась точить нож. В какой-то момент Маше даже показалось, что у её подруги посыпались искры из глаз.       — Что ты хочешь сделать, Яна? — с опаской спросила Маша.       — Я убью его! Убью этого жирного нацистского гада! Он у меня за всё ответит.       — Яна, да тебя саму потом убьют. И что толку? На место одного немца посадят другого. Этот другой может оказаться ещё хуже.       Яна высекла искру между камнем и ножом. Она бросила в сторону подруги гневный взгляд.       — Вот иди и живи под немцами! Я их в своей стране терпеть не собираюсь. Что с вами всеми? Наши деды погибли в гражданскую войну, чтобы мы жили по-человечески, чтобы не работали по двенадцать часов в день, чтобы могли ходить в театры, чтобы могли учиться. Чтобы строили светлое будущее, которое они так и не увидели. А вы?! — говорила на повышенных тонах Яна полным отчаяния голосом.       Она резко встала с места и стала напирать на Машу так, что та невольно попятилась назад по коридору.       — Что с тобой, я тоже хочу спросить. Мы ж с тобой вместе документы в комсомол подавали… — произнесла Яна с досадой. — Немцы сюда пришли не дружить с нами, не помогать и даже не спасать. Они пришли строить своё светлое будущее на могиле нашего.       Маше же в глаза бросился блеск кухонного ножа. В итоге подруга выгнала её и заперла дверь. Страшно теперь было представить, что будет с их старостой, когда она решится совершить задуманное убийство. Другой вопрос, как она это сделает.       Точно было одно — это уже не Яна. От одного её бешеного взгляда было не по себе. Однако Маша в какой-то степени понимала подругу. Она бы тоже перестала быть собой, если б на глазах потеряла кого-то из родных.       Из подъезда Маша вышла с тяжёлым сердцем и отправилась обратно к Любе. Та уже ждала её.       — Маша, что там с Яной? — сразу спросила Люба, встречая подругу.       Ломова пересказала всё, что произошло в квартире. Люба внимательно слушала, её выражение лица стало понемногу мрачнеть.       — И что же она теперь?..— вздохнула Соловьёва.       — Не знаю… — ответила Маша. — Янка просто так это не оставит. Нам надо бы её остановить.       — Как? Запрём её? А вдруг она через окно выскочит и по дереву слезет?       Маша выжала из себя тихий смешок, вспоминая, как в первый день оккупации выпрыгнула из окна госпиталя.       — По-другому никак, — пожала Маша плечами.       — О, может она к нам переедет. Яна одна осталась, ей теперь сложно. Нельзя её оставлять, — предложила Люба. — Вот только позволят ли ей теперь…       — Пойдём быстрее к ней, пока не поздно.       — Поздно, скоро комендантский час.       Девушки посмотрели на часы. Выходила Маша после обеда, а пробегала до вечера.       — Ну вот, вышла купить хлеба называется...       — Ты бы его всё равно не купила бы. Рубли теперь не принимают, — сказала Люба. — Я сама ходила, проверяла.       — Ладно, тогда я домой. Дашу оставлять одну тоже боязно.       Маша попрощалась с подругой и побежала. Её грызла совесть. С одной стороны хотелось быстрее помочь Яне. С другой стороны было страшно оставлять младшую сестру одну на время комендантского часа. По крайней мере, она хотя бы узнала, что ходить в магазин бесполезно.       Осеннее солнце близилось к горизонту. На крыши домов и золотые кроны деревьев падал закатный оранжевый свет. На улицах было мало людей. Если бы не идущие навстречу пара немцов, Маша спокойно дошла бы до дома. Но пересекаться с оккупантами не хотелось. Поэтому пришлось заворачивать в проезд и проходить на другую улицу. Она вывела Ломову на площадь.       С этой улицы можно было сразу свернуть на дорогу к дому, только дорогу перейти и завернуть за угол. Но как назло, глаз зацепился за здание местного управления. Тела Марэла и его сослуживцев всё ещё висели с балкона. Они слегка покачивались на ветру. Изо всех сил Маша старалась не смотреть на них, но она всё равно не удержалась. Она остановилась прямо посреди дороги и посмотрела на повешенных.       Они словно приманивали её к себе, заставляя подходить ближе, чтобы рассмотреть лучше. Маша остановилась и стала смотреть прямо на них словно загипнотизированная. На коже повешенных уже виднелись трупные пятна, стеклянные глаза смотрели в пустоту. От одного их вида Машу всю нервно передёрнуло.       Она собиралась немедленно уйти, как вдруг услышала тихий шорох, доносящийся от одного из казнённых. Медленно развернувшись, Маша мельком окинула милиционеров взглядом. И остановилась на Марэле. На мгновение даже показалось, что он попытался повернуть голову. Произошло то, чего Ломова никак не ожидала — мертвый Марэл медленно с тихим хрустом повернул в её сторону голову, посмотрел пустыми глазами и прохрипел:       — Ра-…-зо-…-зли-и-ись…       Маша только поджала от страха губы. Сзади её на плечо легла тяжёлая рука. Ломова вернулась к реальности и крупно нервно вздрогнула, увидев позади себя высокого немца в серой форме. Сразу в глаза бросилось его округлое лицо и завивающиеся кончики причёски.       — Дефушка, вам сдесь нелься. Комендантский час, — произнёс немец по-русски.       — Я з-знаю, — ответила Маша неуверенно и попыталась уйти.       От одной встречи её снова затрясло. С неба стал накрапывать мелкий дождь. Когда Ломова подошла к дому, он превратился в обильный ливень с огромными каплями. Маша даже удивилась, что ей вообще удалось добраться до дома. Из-за калитки выглядывала Дашина головка в полностью отсыревшем платочке. Как только Маша приблизилась, к ней навстречу бросилась младшая сестрёнка.       — Маша!       — Ты что, с ума сошла? Под дождём стоять! — сразу набросилась та на Дашу. — Марш домой!       Видя её в полностью мокрой одежде, сердце сжималось от страха. «Вот дурёха! Заболеет ведь…» — подумала Маша, забегая за сестрой через двор в дом. Когда одежду поменяли на сухую, Ломова-старшая тяжко вздохнула и стала объяснять Даше, как теперь обстоят дела в посёлке. Даша слушала старшую внимательно. А после с серьёзным видом произнесла:       — Да я лучше лебеду буду есть.       — Эх, Дашенька, мне бы твою стойкость, — с улыбкой вздохнула Маша и погладила сестру по голове.       Девушка понимала, что наступит тот момент, когда придётся поступиться с собственными принципами, чтобы выжить. Сразу вспомнились горячие слова Яны о немцах и долге.