Осенние сумерки в Центральном парке

Криденс просыпается от солнечного света, согревающего лицо. Это новый и незнакомый способ пробуждения, потому что чаще всего Криденс просыпается в чемодане Ньюта, в котором нет окон. Здесь нет тепла ниффлера, который свернулся возле шеи, нет запаха прелой земли, который приветствовал его каждое утро. Зато есть другое — и это не только уютное свежее постельное белье, не только мягкая кровать под спиной, здесь повсюду ошеломляющий запах мистера Грейвза. Это ощущение моментально выдергивает Криденса из сна. Он оглядывается, щурясь из-за яркого света в комнате. Он смущен до тех пор, пока не вспоминает: он провел всю ночь у мистера Грейвза, в гостевой комнате. В углу все еще стоят коробки, которые, скорее всего, еще долго не будут распакованы, учитывая, что увидел Криденс в доме. Тонкий слой пыли покрывает их сверху, показывая, что, вероятно, их не трогали с того момента, как принесли в комнату. Возможно, их не откроют еще много месяцев. Но даже с этим комната выглядит уютной и приветливой, с плюшевыми одеялами на кровати, старинной мебелью, расставленной в нужных местах, и несколькими картинами на стенах. Она выглядит местом, где можно приятно проводить время — даже больше, чем просто ночь. Минимализм как он есть, и Криденс считает, что он очень подходит мистеру Грейвзу. Мистер Грейвз. Кажется целиком и полностью неправдоподобным, что Криденс сейчас находится в его доме, что проснулся, окруженный успокаивающим присутствием этого мужчины, что он вообще заслужил это всепрощение после всего, что сделал. Мистер Грейвз слишком добр. Криденс потягивается и вылезает из постели, наслаждаясь тем, как пол приятно холодит горячие после сна ступни. Он надевает вчерашнюю одежду, потому что у него нет другой, не считая футболки мистера Грейвза, выданной прошлым вечером. Он не против носить вчерашнюю одежду, Ньют постоянно так поступает, и одежда вечно кажется грязной, если рядом есть твари, но Криденс чувствует себя странно, потому что делает это рядом с мистером Грейвзом, который всегда кажется безупречным, будто идеально отглаженным. Но Криденсу надо одеться, и у него нет выбора. Разглаживая складки на рубашке, Криденс входит в кухню и обнаруживает там мистера Грейвза. Он не уверен, что ожидал именно этого, это дом мистера Грейвза, и мистер Грейвз мог находиться в любой комнате, но, конечно же, это было не так. Криденсу кажется, что это похоже на сон. Мистер Грейвз, стоящий у плиты и готовящий что-то похожее на блинчики, в расстегнутой рубашке с подкатанными рукавами. На нем нет ни пиджака, ни жилета, а штаны отличаются от тех, что он носит на работу — они слишком простые. Он выглядит настоящим. Уютным. Родным. У Криденса почти перехватывает дыхание. Он очень старается не смотреть слишком пристально. — Доброе утро, Криденс, — говорит мистер Грейвз, отворачиваясь от плиты. У него в руке палочка, и блинчики за его спиной совершают акробатические трюки. — Ты хорошо спал? — Да, спасибо, — говорит Криденс после небольшой паузы, потому что совершенно не может найти слов. — А вы? — он спрашивает, потому что это вежливо. Интересно, всегда ли мистер Грейвз так выглядит вне работы: как воплощенное пожелание доброго утра с вкусным кофе. Мистер Грейвз хмыкает, и кофе сам наливается в стоящую перед Криденсом кружку. Как обычно, кофе уже с сахаром и сливками — как любит мистер Грейвз и чем очень быстро научился наслаждаться Криденс. — Да. Очень хорошо, — говорит мистер Грейвз. Криденс кивает. Он старается не предполагать, что это имеет какое-то отношение к нему, но в груди расцветает надежда, как подснежник, который появился из под снега ранней весной и осторожно раскрывает лепестки в лучах утреннего солнца. Завтрак сладкий и вкусный. В последние пару лет Криденс ел блинчики, но никогда раньше так ими не наслаждался. В этом есть что-то жизнеутверждающее — сидеть за кухонным столом с мистером Грейвзом, есть блинчики с сиропом и свежими фруктами, пока кофе дымится рядом. Это так похоже на дом, хотя Криденс изо всех сил старается не признаваться себе в этом. Если он упорно об этом думает, то сахар начинает горчить на языке, наполненный несбыточными обещаниями. Он не может сохранить это, это всего лишь одно утро, среди многих, совсем других. Это подарок, а не традиция. Криденс наслаждается, пока может. *** — Ты хорошо провел ночь, дорогой? — Хорошо ли он провел ночь? Куинни, мы волновались, пока Грейвз не прислал полуночную сову. Криденс, ты не можешь так исчезать. — Я не думал… Если честно, есть много вещей, о которых он не думал. Он не думал, что ему разрешат остаться. Он не думал, что заметят его отсутствие. Он не думал, что это по-настоящему. На самом деле — он вообще не думал. Куинни цокает языком и усаживает его на стул. — Конечно, мы скучали по тебе, дорогой. Но я знала, что все в порядке. Ты был в хороших руках, — она дотрагивается до шарфа у него на шее, поправляет его и улыбается. — Конечно, он позволил тебе оставить его. Ты прелесть. Тина вздыхает и отступает. — В следующий раз, пожалуйста, предупреждай немного заранее, Криденс. Так проявляется ее упертое желание защитить его, и Криденс понимает и ценит ее попытки, Тина хорошо уравновешивает легкомысленную Куинни. Криденс просто кивает в ответ на просьбу, у него достаточно гордости, чтобы не говорить о том, что большую часть времени он провел, сидя на холодном тротуаре в ожидании, когда у мистера Грейвза закончится рабочий день. Куинни, без сомнения, знает, но не надо, чтобы Тина и Ньют думали, что он такой жалкий. Обед — это так просто, они все сидят за столом как одна большая семья. Это так непохоже на то, что у Криденса было с Ма — в доме Мэри Лу, хотя столом сидело так много детей. Эта семья намного лучше, найдена и собрана по кусочкам вместе. С этими людьми он чувствует себя комфортно, умиротворенно, ощущает себя нужным. Они даже переживают, когда его нет. Это согревает его до костей, поднимается по позвоночнику и оседает в груди, хотя он даже не думал, что замерз. После обеда они перебираются в гостиную. Кресел не хватает, и Куинни трансфигурирует парочку из декоративных подушек. Криденс сворачивается клубком на одном из них, украшенном и бархатном, позволяя себе утонуть в мягких подушках с книгой, посвященной аврорам. Это не один из его учебников, но он все равно высоко ее ценит. Он ненасытный читатель, проглатывающий все, что попадает к нему руки, он хочет узнать как можно больше об окружающем мире. Он не хочет оставаться во тьме, жить без знаний, которые его сверстники воспринимают как нечто само собой разумеющееся. У него не было возможности ходить в школу, но он не позволит все как есть. Куинни и мистер Ковальски в итоге поднимаются с двухместного диванчика и уходят на кухню, видимо, хотят провести день в освещенной солнцем комнате — готовя и смеясь. Звуки их болтовни и звон кухонных приборов сливаются воедино, создавая приятный гул, долетающий до гостиной — милый и ненавязчивый. Ньют и Тина сдвигают два стула поближе и тихо что-то обсуждают, в основном перешептываясь и улыбаясь, иногда случайно касаясь друг друга. Криденс думает, что они великолепно смотрятся вместе — уютно, счастливо и цельно. Это мило. Это действительно так. Криденс восхищается, наблюдая, как его друзья находят друг в друге любовь и счастье, но он не может отрицать, что это только усиливает одиночество, поселившееся в его сердце. Большую часть времени он старается игнорировать это предательское чувство, но глубокой ночью он чувствует его очень остро — обжигающее, режущее и опустошающее. Он не обижается на них, нет, но ему хочется, чтобы и в его жизни появилось что-то подобное. Он видит, как Ньют обнимает Тину, и ощущает тоскливое желание ощутить что-то подобное, чего нет в его жизни. Криденс хочет, но когда он представляет чью-то руку, обнимающую его, теплую, большую и мозолистую, все равно это совсем не то, что может с ним произойти. На самом деле он знает, что этого не может произойти по слишком, слишком многим причинам. *** В следующий раз Криденс видит мистера Грейвза не так скоро, как ему хотелось бы. Его и Ньюта вызвали в Аппалачи, а мистер Грейвз был занят работой. Горы были, по крайней мере, интересными, с маленьким магическим сообществом в одной из скрытых долин. Город находился практически на поверхности города не-магов. Каждый из них — со своей культурой и особенностями, и жители не обращали друг на друга никакого внимания, просто соседствовали. Магия здесь была более дикой, чем та, которую Криденс видел в городах, она пахла соснами, мхом и углем. Люди были дружелюбными, но им не очень-то пришлись по нраву два чудака, пытавшихся поймать волшебное существо, которое рыло туннели под их домами, вместо того, чтобы просто убить. Тем не менее, Ньют и Криденс поймали его и решили переселить, отказавшись от любой оплаты со стороны магов. Все перенесенные трудности были полезными, но утомительными. — Как у вас дела? — спрашивает Криденс, не успевая заставить себя замолчать. Но ему удается сказать это нейтрально, а не «С тобой все в порядке?», что вертелось у него на языке и чудом не было сказано вслух. — Я в порядке, — говорит мистер Грейвз, отвечая на вопрос, который Криденс в любом случае хотел бы задать. В этом есть что-то волшебное, он всегда знает, что сказать и что сделать. Иногда Криденс думает, что мистер Грейвз такой же легилимент, как Куинни, но потом вспоминает, что он просто особенный. Другой закалки. Ему не нужно читать мысли, чтобы знать, о чем кто думает. Мистер Грейвз очень упорный и очень умный. Он всегда очень спокоен. Из-за этого Криденс иногда заливается краской до ушей. И все теперь стало яснее — раньше оно сидело глубоко в голове чем-то смутным и неопределенным. — Криденс, у тебя тоже все было хорошо? Криденс обнаруживает, что кивает, несмотря на усталость. Рядом с мистером Грейвзом ему всегда хорошо. Его одиночество давило на него, расплющивало, окрашивало мир вокруг в черный цвет, но рядом с мистером Грейвзом ему всегда становилось лучше. Теперь, после долгого периода неясности, засевшей где-то у него в голове, Криденс стал это осознавать. Он знает, что это значит. Только не знает, что с этим делать. Мистеру Грейвзу нравится компания Криденса, это факт. Но, несмотря на ночь, проведенную в его доме, и последующий завтрак, мистер Грейвз больше никогда не настаивал, чтобы Криденс проводил с ним больше времени. Никогда не требовал от Криденса большего. И это… хорошо. Оба этих факта прекрасны. Даже если Криденс хочет большего. Даже если он знает, что это неправильно. Кажется, с ним постоянно что-то не то, чтобы он ни делал. *** Куинни неодобрительно хмурится, когда он приходит домой — обратно в квартиру. Его дом — это комната в чемодане Ньюта, дом — это когда он пьет кофе вместе с мистером Грейвзом. К сожалению, Куинни слышит эту мысль, и это заставляет Криденса чувствовать неловкость. — Криденс, — говорит она, приглашая его сесть на диванчик. Две чашки чая уже плывут в их сторону. Он берет одну. — О, дорогой, это не так. Криденс издает непонятный звук, что-то между фырканьем и смешком. — Я серьезно, Криденс. Я не хочу слушать, ты же знаешь. Я стараюсь не лезть в личную жизнь, но это важно. Я не могу просто позволить тебе думать, что это неправильно, что ты неправильный. — Не понимаю, о чем ты говоришь, — бормочет Криденс в кружку чая. — Любовь, — говорит Куинни, заставляя его замолчать, потому что она знает, что Криденс начнет спорить. — Любовь, — продолжает она, уделяя этому слову больше внимания, чем оно заслуживает, — не ошибка. Любовь, которую ты чувствуешь по отношению к нему, не неправильная и не неестественная, или — что еще тебе говорила эта женщина. Она говорила тебе огромное количество вещей, и считаю, что они все — ужасная ложь. Криденс открывает рот, чтобы возразить, чтобы сказать Куинни, что нет, некоторые вещи, о которых рассказывала Мэри Лу, были правдой, но не может вспомнить ни одну из них. Множество вещей, которые она ему говорила, оказались просто неправдой, и еще больше из них оказались откровенной выдумкой. Ложью, придуманной, чтобы обмануть Криденса так же, как и других детей, заставить думать, что в них есть какой-то дефект, что-то, что заставит их быть послушными и тихими. И это работало. Мэри Лу была грешницей, а не они. У этой женщины было много предрассудков, и колдовство — это только начало. Теперь Криденс увидел, что мир — место куда прекраснее, чем его когда-либо видела Мэри Лу. — Я знаю, что мир иногда несправедлив, что люди говорят неправду просто потому, что боятся или не любят, но это не делает эти вещи безусловно злыми. Куинни кладет руку Криденсу на плечо — это согревает его, несмотря на то, что у нее прохладные руки. — Например, существуют законы, говорящие, что я не могу быть с Якобом. Ты же знаешь об этом? Криденс кивает. — Но я все еще с ним. И я не хочу чего-то другого. Эти законы существуют, потому что люди боятся, потому что они думают, что так будет лучше для всех. Иногда существует веская причина, иногда нет. Иногда это просто предрассудки, понятные и простые. Их у Мэри Лу было предостаточно. Иногда, Криденс, — Куинни улыбается и целует его в щеку, — тебе нужно просто следовать за своим сердцем и не слушать, что говорят другие. — За исключением того, что говоришь ты, да? — спрашивает Криденс, чувствуя, как его губы расползаются в робкой улыбке. Годами раньше он никогда бы не решился пошутить с кем-нибудь. Сейчас с каждым днем это делать становится все легче. Куинни улыбается. — Да, кроме меня. И Тини, и Ньюта, и Якоба. И, возможно, даже мистера Грейвза, если он не ужасно глупый. — Я не думаю, что мистер Грейвз бывает глупым. Эта мысль совершенно нелепа. Куинни только смеется. — О, он может таким быть. Поверь мне. *** В следующий раз, когда Криденс видит мистера Грейвза, он делает что-то наверняка глупое. Он все еще переполнен энергией из-за поездки, из которой они вернулись с Ньютом, из-за хорошего отдыха ночью и, возможно, переизбытка кофе. У него полная сумка шоколадных булочек, все они для мистера Грейвза и умопомрачительно пахнут. Такие вкусные, сладкие, что он чувствует их вкус на губах. Это удивительно приятный день — весна вырывается из лап зимы, и Криденс кожей ощущает смену сезонов, которая как ток проходит по его венам. Как магия. Слова Куинни заставили его почувствовать себя более легким, не таким напряженным, как раньше. По крайней мере, сейчас, когда он думает о своей пылкой любви к мистеру Грейвзу, он не чувствует себя таким грешником, таким неправильным. Несмотря на то, что он все равно стесняется и робеет из-за этого чувства. Но не это чувство заставляет его чувствовать себя немного дураком. Когда он замечает мистера Грейвза, идущего к нему, улыбающегося и практически пылающего в лучах солнца, Криденс ничего не может с собой поделать. Когда мистер Грейвз подходит достаточно близко, Криденс обнимает его и прячет улыбку в его шее. После разговора с Куинни Криденс видел мистера Грейвза несколько раз, и все их встречи были слишком короткими. Теперь у них есть целый выходной, который они запланировали провести вместе, если только мистера Грейвза не вызовут на работу. Или не произойдет что-то непредвиденное с участием тварей. Криденс скрещивает пальцы на удачу, чтобы не случилось ни того, ни другого. Ему еще никто не говорил, что скрещивание пальцев не помогает, поэтому он продолжает так делать. — Привет, — говорит Криденс в горячую шею мистера Грейвза. Только теперь, после того как мистер Грейвз его обнял, мозг Криденса решает включить застенчивость. Теперь, когда он не может сбежать. Хотя на самом деле он этого и не хочет. — Привет, Криденс, — у мистера Грейвза низкий и мягкий голос, Криденс не слышал, чтобы он говорил с такой интонацией с кем-то еще. Это заставляет его чувствовать себя особенным. Дыхание мистера Грейвза щекочет его волосы. Криденс думает, что, возможно, он должен отстраниться. Он разрешает себе досчитать до трех, наслаждаясь их близостью, до того как отпускает мистера Грейвза и отступает. Мистер Грейвз выпускает его, совсем не удивленный объятиями, как было раньше. На самом деле маленькая часть Криденса считает, что он видел, как мистер Грейвз тихо наклонился вперед, стараясь продлить объятия. Но это было бы нелепо, да? Криденс качается на носках, наполненный будоражащей его энергией. — Прогуляемся по парку? — спрашивает Криденс. Мистер Грейвз с минуту молчит, раздумывая. В какой-то миг Криденс думает, что он скажет нет, но этого не происходит. Вместо этого он предлагает: — Может, прогуляемся немного дальше Центрального парка? — Насколько дальше? — Не очень. В пригороде есть очень красивый ботанический сад, мне кажется, он тебе понравится. Он тихий, и там есть целая секция с магической флорой и фауной, — говорит мистер Грейвз. — И там есть утки, — добавляет он, потому что знает, как Криденсу нравится их кормить. — Звучит отлично, — отвечает Криденс. Мистер Грейвз предлагает ему руку. Криденс берет ее, и они идут вглубь ближайшей аллеи и аппарируют. Улыбаясь и чувствуя, как непривычно крутит желудок, Криденс стоит рядом с мистером Грейвзом, а потом они аппарируют в красивый и ухоженный сад. Ноги немного дрожат, но мистер Грейвз поддерживает его. Он даже кладет руку Криденсу на плечо. Дружелюбно, намного дружелюбнее, чем раньше. Это заставляет Криденса чувствовать жар в груди и желать большего. Сады прекрасны. Очень английские, думает Криденс, пока мистер Грейвз осторожно ведет его по мощеной дорожке к большому озеру. Криденсу довелось бывать в нескольких английских садах вместе с Ньютом, пока они гонялись за магическими существами. Они почти неотличимы друг от друга, если не обращать внимания на высоту деревьев. Если бы мистер Грейвз не сказал, что они так близко к Нью-Йорку, Криденс мог бы подумать, что они в Англии, несмотря на то, что аппарировать так далеко небезопасно. Рядом с озером стоят скамейки. Они занимают одну, с видом на небольшой залив с цветущими лилиями. Утки плавают между растениями. Криденс достает сумку с выпечкой и на какое-то мгновение пугается, что он не принес ничего, чтобы покормить уток. Булочки, которые он испек с мистером Ковальски, для этого просто не подходят. — Как насчет этого? — спрашивает мистер Грейвз, доставая немного цельнозернового хлеба из кармана. Он черствый, но идеально подходит для уток, которые все равно будут окунать его в воду перед тем, как проглотить. Следующие несколько часов они проводят, кормя птиц, поедая булочки и просто разговаривая. К ним присоединяется пара лебедей и несколько ворон. Это приятный и тихий день, и они никого больше не видят в садах. Криденс не уверен, замешана ли тут магия, но ему все равно, и он не спрашивает. Как бы то ни было, это прекрасно. Рядом с ним мистер Грейвз расслабляется, раскрепощается и становится уязвимым. Криденс много раз замечает, что пытается прижаться к нему плечом. И каждый раз мистер Грейвз невзначай откидывается назад. И каждый раз грудь Криденса заполняет сладостная теплота, которой нет названия. Возможно, это магия. Или, может, это просто любовь, думает он, и голос Куинни эхом звучит в голове. Теперь эта мысль не выбивает его из колеи и не отталкивает от мистера Грейвза. Ну и что, если это любовь? Он вытолкал эту тьму из груди ради мистера Грейвза — ну и что, он это сделал, и больше нет нужды с этим бороться. Эта тьма была так долго внутри него, думает Криденс, что стала частью его самого. — Вы когда-нибудь влюблялись? — внезапно для себя спрашивает Криденс, когда ветер доносит до них запах гардении. Мистер Грейвз поворачивается. Криденсу кажется, что он выглядит немного озадаченным. Глаза распахнуты шире, чем обычно, и в них… отголосок вины? Криденс думает, что мистер Грейвз не должен чувствовать себя виноватым. Криденс влюблен, и это его чувства неуместны и невзаимны. Мистер Грейвз не должен чувствовать вину или смущение по отношению к нему. Когда мистер Грейвз ничего не говорит, Криденс наклоняется вперед, пытаясь воспользоваться нахлынувшей уверенностью, пока она не исчезла. Каждый раз такой всплеск длится дольше предыдущего, пока Криденс не решит, что ему пора забиться в свою раковину. — Думаю, что были. Как вы могли не влюбляться? Вы очень… — Криденс замолкает, аккуратно стараясь подобрать следующие слова. — Вы очень благородный человек. Я могу только представить, что у вас были толпы… поклонников. Мистер Грейвз красивый, умный, храбрый и преданный. А еще добрый, и с ним приятно находиться рядом. Это головокружительный список привлекательных черт. Криденс не может быть единственным, кто это заметил. — Криденс, — говорит мистер Грейвз и замолкает. Он выглядит озадаченным, не знающим, что сказать. Поэтому Криденс пододвигается ближе. — Я думаю, со временем становится проще. Получается разобраться в своих чувствах, я имею в виду. Первый раз, когда влюбляешься, это что-то невероятное. Новое, волшебное. Ничто в мире не сравнится с этим чувством. Он знает, что это правда, потому что чувствует себя так. Он чувствует, как чувство проникает в него — головокружительно, тепло и как будто с пузырьками шампанского. — Но чем чаще это происходит, тем меньше сбивает с толку. Я думаю, становится легче осознать это чувство и понять. Легче избегать, если кому-то этого хочется. — Легче заметить, — в итоге говорит мистер Грейвз. Криденс встречается с ним взглядом и находит там что-то, что не может назвать. — Но это чувство всегда разное, — говорит мистер Грейвз. — Каждый раз, когда ты влюбляешься, что-то отличается. Мистер Грейвз протягивает руку и гладит Криденса по волосам. Это заставляет его чувствовать себя немного ближе, немного более значимым. Маленькое, но такое важное прикосновение. — Иногда это что-то неуловимое, загадочное. Крутые повороты, всегда за пределами видимости. Иногда это что-то прямо перед тобой, так, что можно дотронуться. Криденс думает, что это подходящее описание. Похоже, его любовь к мистеру Грейвзу и то, и другое. За это что-то невозможно уцепиться, но оно настолько смутное, такое настойчивое в своем отказе покинуть то место, которое заняло внутри самого Криденса. — Многие люди верят, что любовь это чудо, — говорит мистер Грейвз. — А вы? — спрашивает Криденс. — Во что вы верите? — Я верю, что любовь — неотъемлемая часть человека, неотвратимая, сокрушительная и прекрасная. — О. Мистер Грейвз достает из-под рубашки блестящий кулон. Он расстегивает цепочку, какое-то мгновение держит ее в руке и потом протягивает Криденсу. Криденсу нужен всего лишь миг, чтобы опознать подвеску — это перо. То перо, которое Криденс отдал мистеру Грейвзу. — О, — повторяет Криденс. Он переворачивает его в ладони, любуясь блеском, формой и тяжестью. Мистер Грейвз взмахивает рукой, и перо становится легче, возвращаясь в исходный яркий вид. Пылающий оранжевый цвет выделяется ярким пятном на бледной коже его руки. — Я хотел держать его поближе к себе, — говорит мистер Грейвз. — Не мог с ним расстаться. Он смеется, и грудь Криденса наполняет тепло. — Звучит ужасно романтично, не правда ли? Ребенком Криденс куда больше времени читал Библию под присмотром Мэри Лу Бэрбоун, чем классику. Но все же он знает. — Немного? Он крутит перо в пальцах и вспоминает птицу, которая отдала его, вспоминает, как он нервничал перед тем, как подарить его мистеру Грейвзу, вспоминает, как был доволен, когда мистер Грейвз сказал, что Криденс был для него особенным. После следующего взмаха руки мистера Грейвза перо снова становится серебряным и соединяется с тонкой цепочкой. — Еще раз спасибо за это, Криденс, — говорит мистер Грейвз. — Это самый лучший подарок, который я когда-либо получал. Криденс улыбается и думает, что должен вернуть перо обратно, сейчас оно согрето теплом его рук. Нет, думает он, стой. У него появилась чудесная эгоистичная возможность, и он не может ее упустить. И он не упускает. Криденс сгибает ноги в коленях и наклоняется вперед, чтобы стать к мистеру Грейвзу ближе. Наклоняется сильнее, так, что касается плеча мистера Грейвза, заводит за его шею обе руки, оборачивая цепочку, и застегивает сзади. Криденс не спешит и осторожничает и, закончив, откидывается назад, а потом ждет момента, чтобы взять перо пальцами и бережно заправить его под рубашку мистера Грейвза. И рука Криденса касается теплой кожи. Теперь Криденс так близко к мистеру Грейвзу, что не может не заметить тепло и окружающие его запахи. Или, думает Криденс внезапно, как на губах мистера Грейвза появляется улыбка. Он выглядит счастливым. Криденс так шокирован этим, что пропускает тот момент, когда мистер Грейвз двигается и убирает челку с его лба. — Ужин? — предлагает мистер Грейвз. — Пожалуй. *** Они могли аппарировать из любой точки парка, но все же идут по извилистой дорожке к выходу. Это кажется правильным, гулять по диким, зеленым, весенним местам. По большей части они тихие, но это приятная тишина. Это прекрасно, пока внезапно не заканчивается. Криденс чувствует желание, растущее внутри, клубящееся и давящее у него в груди, похожее на обскура. Но все же другое — новое и обжигающее. Его невозможно не заметить. Он хочет. Боже мой, он хочет. Криденс останавливается. Через несколько шагов мистер Грейвз тоже останавливается и поворачивается с обеспокоенным выражением на лице. — Криденс? Все в порядке? Он в порядке. Он не в порядке. Он чувствует, что взорвется, если ничего не сделает. Криденс не может оторвать взгляд от лица мистера Грейвза, от его губ. От этих слишком добрых глаз. Мистер Грейвз выглядит взволнованным — Криденс этого не хочет. Он хочет, чтобы мистер Грейвз улыбался, смеялся и смотрел на Криденса с любовью. Больше этого Криденс хочет его поцеловать. Претворение в жизнь этого желания внезапно, поразительно, но — безошибочно. Возможно, после это мистер Грейвз не будет смотреть на него с любовью, но Криденс не может сопротивляться своим чувствам так же, как не может игнорировать свою магию. Он не может позволить отравлять себя изнутри, непознанный и неконтролируемый. Криденс делает шаг вперед, затем другой. — Я собираюсь вас поцеловать, — слышит он себя со стороны. Это правильно — предупредить мистера Грейвза, разумно. Это не будет такой же неожиданностью, как объятия. — Я очень этого хочу, — говорит Криденс. Это значит: «Скажи мне остановиться». Мистер Грейвз ничего не говорит. Криденс протягивает руку, сжимает рубашку мистера Грейвза, и рука его нервно дрожит, и рушит дистанцию между ними поцелуем. Неумелым, неотточенным, но все равно он совершенен. И это все. Поцелуй длится мгновение, но ощущение, что проходит вечность. Криденс отступает и нерешительно смотрит мистеру Грейвзу в глаза. Он ищет там предостережение, отвращение, усталость, но не находит ничего из этого. Вместо этого он видит удивление и что-то темное, что-то голодное. Криденс думает, что мистер Грейвз выглядит удивительно трогательно. — Криденс, — говорит мистер Грейвз. Это должно значить так много, так много вопросов всего лишь в одном слове, но Криденс слышит только «поцелуй меня снова» и целует. В этот раз мистер Грейвз менее сдержан. Он обнимает Криденса, кладет горячую ладонь ему на затылок и глубоко целует в ответ. Лучше, чем Криденс когда-либо мог себе представить. Перед тем как аппарировать, Криденс крадет еще один поцелуй. И это лучшее воровство, которое можно себе представить. Это… волшебно. Когда мистер Грейвз отстраняется, Криденс не может не заметить его улыбку. Широкая и счастливая, она очень идет мистеру Грейвзу. — Я не был уверен, — говорит мистер Грейвз. — Я не был уверен, что ты хотел именно этого. — Этого, — говорит Криденс слишком поспешно. Он хочет, очень сильно. — Этого. Мистер Грейвз улыбается еще шире, если это вообще возможно. — Я тоже. *** — Мэри Лу во многом ошибалась, — говорит Криденс мистеру Грейвзу, когда они в очередной раз пьют кофе с десертом. Куинни была очень убедительна — Криденс ей очень обязан. — Ошибалась, но часто сложно принимать новые реалии и идеалы, — отвечает мистер Грейвз. — Я должен был знать, что ты сможешь так быстро адаптироваться. Ты до сих пор удивляешься своим достижениям. Но даже сейчас, — мистер Грейвз сглатывает, — даже сейчас я не был уверен, что я тебе интересен. Криденс думает, что любой, кому не интересен мистер Грейвз, абсолютный глупец. Хотя, раз так и есть, Криденс рад, что ему не нужно делить внимание мистера Грейвза с кем-то еще. Ревность — что-то странное, извращенное и темное, а у него и так за прошлые годы было достаточно злых эмоций. Тогда обскур извивался внутри него, и он не хочет пережить что-то подобное еще раз. — Интересен, — говорит Криденс, потому что мистер Грейвз заслуживает знать, насколько он ему интересен. — Я так думаю уже довольно долгое время. Он говорит это тихо. Ему немного неловко раскрывать свой секрет, но, тем не менее, это важно. Криденс не уверен, что знает, когда это началось, когда привязанность усилилась и чудесным образом превратилась в любовь. — Я люблю вас, — говорит Криденс, слова срываются с его губ прежде, чем он успевает остановиться. Прежде, чем мистер Грейвз успевает сказать что-то, что заставит разнервничаться. Мистер Грейвз со звоном кладет вилку на тарелку с десертом. Пирог был вкусным — легким и воздушным, неприлично роскошным. Криденс все еще чувствует вкус сладкой глазури на губах, ему интересно, ощущает ли этот вкус мистер Грейвз. Голова кружится от одной мысли, что он может узнать это, просто наклонившись и поцеловав мистера Грейвза. — Криденс, — говорит мистер Грейвз таким тоном, как он говорит всегда, когда Криденс делает что-то, что выбивает его из равновесия. Приятно знать, что он имеет такую власть над мистером Грейвзом. — Вы не должны чувствовать то же самое, — говорит Криденс быстро. — Я не жду от вас этого. Мистер Грейвз настолько хороший, настолько могущественный, настолько важный. Он слишком не похож на человека, который сможет любить Криденса так же, как Криденс любит его, и это нормально. — Почему не ждешь? — спрашивает мистер Грейвз. И теперь Криденс начинает сходить с ума. Он не думал, что ему придется объясняться. Мистер Грейвз спасает Криденса от самого себя, продолжая: — Ты самый впечатляющий человек, которого я когда-либо встречал, — говорит он. — Ты еще так молод, но уже превзошел всех своих сверстников. Всех моих сверстников. У тебя безграничный потенциал. Ты сильный и решительный. Могущественный, но доброжелательный. Ты настойчивый, верный и добрый. И… — мистер Грейвз на мгновение отворачивается, прежде чем улыбнуться. Он выглядит немного застенчивым. — И ты самый красивый человек, на которого я когда-либо положил глаз. — О, — говорит Криденс. — Я влюбился в тебя еще до того, как по-настоящему узнал. А потом влюбился еще сильнее. — О, — повторяет Криденс. Теперь у него действительно кружится голова. Столовая мистера Грейвза превращается в смазанный вихрь ярких цветов. Пол уходит из-под ног. Криденс ощущает себя невесомым — как будто может в любой момент взлететь к потолку. Внезапно мистер Грейвз оказывается совсем рядом, приседает на корточки рядом с креслом Криденса, так что их глаза находятся на одном уровне. Мистер Грейвз протягивает руку — прикосновение его ладони к лицу Криденса такое мягкое. — Ты сокровище, Криденс. Мне повезло узнать тебя и еще больше повезло влюбиться. — Пожалуйста, поцелуйте меня, — просит Криденс. И мистер Грейвз целует. *** Следовать за своими желаниями на самом деле так просто. Сначала Криденс думал, что это может быть слишком похоже на то, как он уступал обскуру. Он боялся, что все это будет каким-то темным, опасным, неправильным, всепожирающим… А на деле ощущения чудесные, волнующие. Слегка мучительно от того, что он не может быть по-настоящему близко к мистеру Грейвзу, но даже эта мука — идеальна. — Мистер Грейвз, — умоляет Криденс, обнаружив, что уже сидит на нем верхом. Мистер Грейвз во весь рост растянулся на постели, он красив, простыни под ним живописно смяты. Он взъерошен, помят и прекрасен. — Персиваль, — говорит мистер Грейвз, — пожалуйста, зови меня Персиваль. Это Криденс может сделать. Пока Персиваль касается руками кожи Криденса. — Персиваль, пожалуйста, — говорит Криденс, наслаждаясь тем, как его имя перекатывается на языке. Видимо, Персивалю это тоже приносит удовольствие. Он сцеловывает свое имя с губ Криденса, делая перерыв только на то, чтобы стянуть с него рубашку через голову. Больше кожи теперь доступно для прикосновений, и это все, чего хочет Криденс. Они остужают жгучее желание внутри него — остужают и распаляют одновременно. — Прекрасный. Какой же ты прекрасный! — произносит Персиваль, меняя направление поцелуев. Теперь он исследует кожу на шее Криденса и спускается на грудь. Он медленно меняется с ним местами, укладывая Криденса на кровать своими сильными, великолепными руками Криденс вцепляется в одежду Персиваля и стягивает, пока она не оказывается на полу. Вскоре его собственные вещи валяются там же в беспорядочной куче. — Еще! — просит он. Как бы ни были многочисленны прикосновения Персиваля, их слишком мало. Но только до того, как Персиваль обхватывает его член ладонью, крепко, но нежно. Криденс вздрагивает, стонет и всхлипывает — все это почти одновременно. Даже когда он трогал себя сам, каким бы ужасным грехом это ему ни казалось, никогда он не чувствовал подобного. Ощущения настолько сильные, настолько возбуждающие, что он моментально теряет волю в руках Персиваля. Это должно быть стыдным — то, как Криденс извивается на мягких простынях, как просит и умоляет, — но отчего-то нет. Криденс встречается взглядом с Персивалем и видит в его глазах желание, восхищение и любовь. Кажется, чувства переполняют его так же, как и Криденса. И Криденс целует его за это, пытаясь передать то, как он чувствует, с помощью губ и языка. Не то чтобы это было так необходимо, думает он, по реакции его тела на движения Персиваля и так все понятно. Криденс собирается с силами, несмотря на то, что Персиваль сделал его таким ослабевшим от желания. Он поднимается снова, садится на бедра Персиваля и обхватывает его напряженный член своей ладонью, осторожно и в то же время крепко. Если бы Персиваль сейчас не лежал, он, кажется, упал бы от прикосновения: Персиваль закрывает глаза, по его телу пробегает дрожь, а из горла вырывается хриплый стон, низкий и глубокий. Возможно, Криденс никогда не видел ничего прекраснее. Какое-то время он просто наслаждается этим моментом. До тех пор, пока Персиваль — кажется — вот-вот рассыплется на части. И Криденс чувствует себя так, словно все его шрамы разойдутся, если он не получит большего. Чего именно, он не представляет, но знает — ему нужно большее. Он не успевает прочувствовать это, поскольку прежде, чем он успевает осознать, что именно происходит, Персиваль обхватывает руками его ягодицы, погружая пальцы в щель между ними. Один из его пальцев неожиданно касается спрятавшегося здесь сморщенного чувствительного места, и Криденс задыхается и дрожит. «О, — думает он. — О, я даже не знал...» — Все хорошо? — спрашивает Персиваль, поглаживая его пальцами, покрытыми чем-то скользким и гладким. Откуда Персиваль взял это вещество, как успел нанести его на пальцы — Криденс не представляет. Он потерялся во времени и пространстве. И это в самом деле не важно. Это не просто хорошо. Криденс не понимает, почему он не попросил об этом раньше. Он знал, в теории, что это возможно — но никогда не примерял на себя. И все же это его нисколько не останавливает. Криденс пылко кивает, и Персиваль медленно проталкивает палец внутрь. Криденс чувствует очень много всего одновременно: давление, удовольствие, то, как этого много, возможно, даже слишком много — и все же недостаточно. По необъяснимой причине Криденс чувствует, что это делает их с Персивалем ближе друг к другу. И заставляет его хотеть большего, еще большего. Ему немного больно, совсем чуть-чуть, ровно столько, чтобы это было идеальным. Персиваль ждет, спокойно и неторопливо, возможно даже, слишком спокойно и неторопливо. Но вскоре, когда тело Криденса привыкает к вторжению, он начинает двигать пальцем внутри, медленно выводя его, только чтобы ввести обратно. Ничего подобного Криденс никогда не чувствовал раньше, совершенно не так, как пальцы, скользящие по члену. Намного интимнее, унизительнее и приносит намного больше наслаждения. Криденс сгибается в талии, зарываясь лицом в шею Персиваля, но только после того, как лихорадочно целует его. Один палец внутри него сменяется двумя, скользкими и влажными. Вскоре он может слышать тот непристойный звук, с которым Персиваль трахает его раскрытый вход пальцами. Криденсу должно бы быть стыдно, но это только разжигает огонь внутри, заставляет член отчаянно истекать смазкой на обнаженную грудь Персиваля. Криденс знает, что он представляет собой то еще зрелище: на коленях, распластавшийся по телу Персиваля, с задницей, задранной в воздух. На какое-то мгновение ему хочется увидеть себя, ту свободу, которую он обрел. И он хочет, чтобы Персиваль тоже мог это видеть — чтобы они вместе могли сделать шаг назад и полюбоваться на то развратное и прекрасное произведение искусства, в которое превратились. Очень быстро двух пальцев внутри становится мало. Криденс умоляет, прижимаясь губами к шее Персиваля, его уху, наконец, к его губам. Он просит поцелуями и стонами, пока Персиваль не вводит в него еще один, растягивая, раскрывая его крупными горячими пальцами. Время тянется, словно патока, и, кажется, проходит целый год, прежде чем Персиваль медленно вынимает пальцы и приподнимает член так, что его головка касается Криденса — нежно и намного мучительнее, чем любые пытки, которые Криденсу приходилось выносить. Руки Персиваля лежат на его бедрах, поддерживая его, пока он раздвигает ноги. Это хорошо, потому что Криденс подозревает, что его колени могут разъехаться в любой момент. — Пожалуйста, — умоляет Криденс. — Боже, пожалуйста. — Ты уверен? Сейчас уже глупо спрашивать, но Персиваль все равно испытующе смотрит на него. Криденс кивает, абсолютно уверенно. — Пожалуйста, пожалуйста, хочу почувствовать тебя внутри. И в этот момент Криденс ощущает, как медленно член Персиваля проскальзывает в него. Если пальцы казались ему чем-то невероятным, то как описать это ощущение, Криденс даже не представляет. Член у Персиваля горячий и скользкий, и такой крупный. Он растягивает его, широко и туго, и, даже не осознавая, что делает, Криденс тяжело дышит в шею Персивалю, вцепляется пальцами в его влажную кожу в поисках опоры. Этого слишком много и слишком мало — Криденс неожиданно перестает ощущать комнату вокруг себя. Персиваль опускает бедра, полностью замирает. — Двигайся в своем темпе, — говорит он. — Так медленно, как ты хочешь. Криденс стонет. Он не хочет медленно. Но ощущений слишком много, и он хочет всего и сразу. И все же он знает, что не может этого получить. Вместо этого Криденс целует Персиваля долго и медленно и пытается привыкнуть к ощущению члена внутри. Постепенно, вылизывая рот Персиваля, Криденс чувствует, как его мышцы расслабляются, и тело уступает неожиданному, неумолимому вторжению. И со временем это становится блаженством. Он медленно опускается, пока не чувствует, что член Персиваля входит в него на всю длину, заполняя его, пока не садится полностью, откидываясь назад. — Боже, — выдыхает Криденс, и светильники мерцают вокруг него. Это идеально, великолепно, это все, чего он когда-либо хотел. Персиваль смеется — и это прекрасный звук. — Я люблю тебя, Криденс. Спасибо, спасибо тебе за все это, — говорит он низким хриплым голосом. Словно он пьян, словно Криденс спустил его с небес на землю. Криденс начинает медленно двигаться. Он осторожен, нерешителен. То, как медленно скользит Персиваль внутри него, одновременно мучительно и изумительно, и Криденс целует его изо всех сил. Так легко потеряться в ощущениях от того, что он так безупречно заполнен. Горячие и крепкие руки Персиваля скользят по его бедрам, по заднице, по бокам и, наконец, по шее. Персиваль всегда касается его так нежно, так страстно — этого достаточно, чтобы Криденс начал сходить с ума от желания. Криденс хочет, чтобы эти ощущения никогда не заканчивались. И все же — все же он жаждет большего. Он не может удержаться от того, чтобы двигаться все быстрее, резко и страстно толкаясь бедрами. Не может удержаться от того, чтобы вылизывать и покусывать шею Персиваля, словно желая испить его крови. Не может удержаться от вскрика, когда Персиваль обхватывает его член и поглаживает его. — Еще, — умоляет Криденс, — еще, еще, пожалуйста. Персиваль повинуется. Теперь, когда Криденс свободно принимает его и жаждет большего, Персиваль переворачивает его и укладывает на мягкие простыни. Какое-то мгновение он просто любуется Криденсом, а затем осыпает его поцелуями и вновь входит в него. Это идеально. Персиваль вбивается в него, твердый, сильный, ненасытный. Его рука двигается по члену Криденса в том же ритме, даря Криденсу все то, чего он желает. Криденс задыхается и умоляет, и чувствует, как внутри нарастает возбуждение, сворачиваясь в животе, словно обскур. На мгновение ему становится страшно, а потом… — Ты идеальный, — слышит он. Персиваль смотрит на него, на красном от напряжения лице видны бисеринки пота. Он великолепен. — Люблю, люблю тебя, — повторяет Персиваль, и втягивает Криденса в поцелуй. И, прежде чем Криденс успевает хоть что-то сделать, он рассыпается на тысячу осколков, изливаясь в ладонь Персиваля с судорожным стоном. Наслаждение накрывает его с головой, он почти теряет сознание. Персиваль продолжает толкаться в него все это время, мурлыча на ухо ласковые и ободряющие слова. Вскоре Персиваль хватает ртом воздух, лежа на нем, уткнувшись носом в шею. Криденс моргает — зрение постепенно возвращается к нему, — и видит Персиваля, измученного и прекрасного. Криденс мягко целует его, и этот ленивый поцелуй полон настоящей близости. — Я люблю тебя, — произносит Криденс, отстраняясь, понимая, насколько же ему повезло обрести себя. Сейчас, лежа в объятиях Персиваля, на его постели, он чувствует себя так, словно ему принадлежит весь мир, словно его трагическое прошлое больше не следует за ним по пятам. Раньше он никогда не представлял, что такое возможно. Теперь он не представляет, что может быть иначе — да и зачем, если это идеально? Персиваль целует его ухо и отстраняется. Он вытирает теплым влажным полотенцем живот Криденса, его бедра, его задницу. Вероятно, он призвал полотенце из ванной одним мановением руки, но Криденса мало волнует, откуда оно взялось, главное, что оно здесь. Что Персиваль по-прежнему внимателен к нему и, кажется, не собирается останавливаться. Не то чтобы Криденс всегда хотел или мечтал об этом, но прямо сейчас очень приятно чувствовать себя центром вселенной для Персиваля. Возможно, думает он, он мог бы стать этим центром вселенной. Серебряное перо покачивается на шее Персиваля, притягивая внимание. Криденс берет его ладонью и подносит к губам, улыбаясь Персивалю. Идеальное завершение идеального дня, думает он. Движением руки, которое Криденс замечает на этот раз, Персиваль призывает десертную тарелку, а затем две вилки. — Кусочек торта, — говорит Персиваль, — перекусить перед сном. — Твоя маленькая слабость, — улыбается Криденс и садится. Радостно видеть, что Персиваль наслаждается такими приятными мелочами. — Ты одна из моих слабостей, — отвечает Персиваль, поднося кусочек торта к губам Криденса. — Самая любимая. *** Криденс оборачивает шарф вокруг шеи и смаргивает снежинки, упавшие ему на ресницы. В Нью-Йорке снова зима. Холод заставляет вспоминать детство и юность, все те ранящие и болезненные годы с Мэри Лу. Ветер разгоняется в воздушных трубах между зданиями, тормозит на перекрестках, но и развивает достаточную скорость, чтобы взъерошить Криденсу волосы и обдать губы холодным поцелуем до того, как он закутается в шарф. Зима напоминает еще и о времени, когда он нашел себя, нашел Персиваля. В таком случае холод — не так уж и плохо. Шарф на его шее немного заношен из-за того, что слишком часто попадал в лапы ниффлеру, но он все равно пахнет Персивалем, пахнет домом. Криденс всегда берет шарф с собой, даже если приходится прятать его в карман из-за летней жары. — Береги себя, — напоминает Персиваль Криденсу, берясь за концы шарфа и заправляя их ему под пальто. Он легонько поддевает костяшками пальцев подбородок Криденса. Это такой простой жест, но каждый раз от этого выражения любви, повседневной заботы, Криденса охватывает тепло. — Обязательно. И ты тоже, пожалуйста, — говорит ему Криденс. Ньют кашляет рядом с ними. — Мы опоздаем на корабль, — напоминает он. — Терпение, — замечает Персиваль. Он даже не смотрит в сторону Ньюта, он убирает прядь волос с лица Криденса. — Я буду по тебе скучать, — говорит он. — Я тоже буду по тебе скучать. Холодный зимний воздух конденсируется в туман от тепла их слов. — Я тебя люблю, — говорит Криденс, быстро целуя Персиваля в губы. — И я тебя. — Мы опоздаем, — говорит Ньют, переминаясь с ноги на ногу и дыша на руки, и Персиваль смеется. — Да, да. Пожалуйста, верните его целым и невредимым, мистер Скамандер. — Несомненно. Я всегда так делаю.